И с этого момента начинаются упреки Фомы Аквинского братьям-доминиканцам.
[Но паства его, его последователи, возжелали иной пищи («у овец его явился вкус к другому корму»), они перестали искать плода мудрости, веры и любви, на которые им указывал святой Доминик, они ищут иное. А потому они неизбежно разбрелись по отдаленным пастбищам и пасутся «вразброд».]
[Чем больше бедные доминиканцы удаляются от послушания и духа святого Доминика, тем более опустошенными, иссушенными и бесплодными возвращаются они в свою овчарню («тем у вернувшихся сосцы порожней»). Бесплодие — великая кара для тех, кто не следует ни за кем, кто не может стать отцом, потому что не был сыном.]
[Конечно, некоторые из паствы понимают, какой вред наносится ордену, но их так мало, что для того, чтобы их одеть, уйдет немного ткани.]
[И теперь, если слова мои были тебе ясны, если внимал ты им прилежно и вспомнишь начало нашего разговора и то, что я тебе описал, то твое желание исполнится, ты увидишь, откуда берет начало развращение доминиканского ордена и поймешь смысл моего утверждения «Где тук найдут все те, кто не собьется»[226].]
Песнь двенадцатая — зеркальное отображение этой песни. Францисканец, святой Бонавентура, прославляет святого Доминика и обличает упадок современных францисканцев.
Песнь XXIV. «Она — основа чаемых вещей»
Прочтем вместе песнь двадцать четвертую целиком. Она посвящена добродетели веры. Апостол Петр устраивает Данте допрос. Это захватывающее зрелище, поединок вопросов и ответов, заставляющий каждого читателя обратиться к своей совести, потому что каждый чувствует, что вопросы обращены к нему лично, и начинает спрашивать себя: а я что смогу сказать о своей вере? Читая эту песнь, невозможно не вспомнить страшные слова вопрошания Христа: «Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18: 8). А во мне сейчас Иисус найдет ли веру? Я не могу читать эту песнь по-другому и не могу не предложить вам прочесть этот диалог вместе со мной, задавая себе этот вопрос. Живой, прекрасный диалог, шесть вопросов, шесть точных ответов, благодаря которым апостол Петр заставляет Данте осознать природу веры, суть веры, а вместе с этим оценить свой путь.
Чтобы приступить к чтению этой песни, нужно постоянно держать в уме две вещи, о которых мы уже говорили. Я не буду их повторять, а только коротко напомню.
Первое соображение такое: добродетели (вера, надежда, любовь) сообщают нам нечто о природе бытия, о природе Бога. Именно поэтому они называются в западном богословии теологическими добродетелями. Это слово состоит из двух греческих корней: логос (слово) и Теос (Бог). Уже то, что их три, многое сообщает нам о природе Сущего, которая троична. В то же время Данте, исследуя эти добродетели, исследует природу Бога и вместе с тем природу человека, ведь он сотворен по образу и подобию Божию.
Человек, познавая себя, осознавая свое истинное устремление, открывает, что термин «счастье», описывающий цель нашего пребывания на земле, можно разложить на эти три составляющие. Человек счастлив, когда познает Истину, это «вера» — узнавание, знание; когда Истина обретает форму отношений, становится деятельной жизнью, благоволением, это называется «любовью»; и когда тем самым обнаруживается смысл и польза и всякое действие во всякое время исполняется творчеством и становится плодотворным — это «надежда». Verum, bonum, pulchrum, говорили в Средневековье: Истина, благо, красота — три измерения жизни, творения по образу и подобию Божию. Таким образом, исследуя теологические добродетели, Данте исследует природу человека, желание и устремление каждого.
Второе соображение: если Божественная природа троична, тайна истинной жизни, жизни в Боге — это непрестанное движение. Если природа человека — это в каком-то виде образ Божественного существования, то, значит, и наша природа — движение, любовь. Чем дальше мы читаем, тем более становится понятно, что без этого понимания невозможно постичь глубинную логику «Божественной комедии».
К этой мысли мы еще вернемся, когда будем читать последнюю терцину последней песни, потому что она — краеугольный камень такого понимания. Это заставляет нас заново перечитать и переосмыслить все произведение в свете данного видения. Но и при чтении этой песни необходимо все время напоминать себе, как важно для Данте постоянно открывать для себя непрестанное желание как природу Бога, движение, удерживающее все. А это значит, что наша природа — это любовь.
Песнь двадцать четвертая начинается с того, что Беатриче предлагает апостолу Петру вопросить Данте.
«О сонм избранных», компания тех, кого позвали участвовать в «Вечере Великой Святого Агнца», — Беатриче обращается к апостолам, тем, кто две тысячи лет назад был участником той самой Вечери, — но в более широком смысле речь идет также о «Вечере Великой» как пире небесном, полном общении со Христом, возможном только в раю, насыщающим так, что «утолено алканье всех!». Еще одно противопоставление земле, где утоленное желание пропадает: на небесах пища — «еда, которой алчет голод утоленный»[227]. Это движение непрестанно, в нем утверждение другого становится исполнением себя. Это постоянное объятие и утверждение. «Вот этому, — Беатриче представляет Данте, — дана огромная благодать хотя бы крошки подбирать от этой небесной трапезы, „хоть время жизни им не свершено“, то есть еще при жизни. Смотрите, как велико его желание, „ему росы пролейте“, утолите его жажду, вы, пьющие от того источника, к которому он стремится — „чего он чает“».
Отмечу, что в этой песни Данте употребляет слово благодать[228] — «грация», которое для меня особенно ценно по очевидным причинам[229], трижды: в самом начале, в середине и в конце испытания. Как будто именно благодать удерживает все то рациональное построение о происхождении и природе веры, которое он излагает. Трижды повторяемое слово «благодать» не случайно, как мне кажется, расположенное во второй, двадцатой и сороковой терцинах, — один из знаков нумерологической архитектуры «Комедии», которых, как мы уже видели, очень много в тексте. Данте как бы говорит нам: внимание, вера — это благодать. Для веры нужен разум и нужна свобода, но в то же время это благодать, о которой нужно просить. Просить всегда. Эту песнь можно представить себе графически как параболу: в начале благодать испрашивает Беатриче, в середине ее исповедует Данте, в конце ее истинность утверждает апостол Петр.
[Так говорила Беатриче, и при этих ее словах этот сонм радостных душ «стал вьющимися на осях кругами», то есть, образовав круг, они начали кружиться подобно колесам, выбрасывая при вращении снопы света, как кометы.]
Этот же образ танцующих кругов Данте повторяет и с помощью другого сравнения.
[Как часовой механизм состоит из колес, из шестеренок (Данте имеет в виду часовые механизмы своего времени, большие башенные часы, установленные на колокольнях или ратушах), из которых одна кажется почти неподвижной (та, что совершает круг за 24 часа), а остальные движутся на разных скоростях, так и эти «хороводы» блаженных душ вращались c разной скоростью, и скорость их вращения являла мне «различность их богатств», то есть их святости.]
Тут мы возвращаемся к вопросу, которым Данте уже задавался в песни третьей «Рая», когда увидел, что блаженные души располагаются в сферах, более или менее приближенных к Богу. Тогда он с удивлением помыслил, что те, кто располагаются в большем удалении от Бога, должны расстраиваться, и спросил у одной из душ в одной из самых отдаленных сфер: «Но расскажи: вы все, кто счастлив тут, / Взыскуете ли высшего предела, / Где больший кругозор и дружба ждут?»[230]. Неужели вы не стремитесь попасть повыше, поближе к Богу? И душа Пиккарды Донати, к которой он обратился, ответила: «Брат, нашу волю утолил во всем / Закон любви, лишь то желать велящей, / Что есть у нас, не мысля об ином»[231]. Наше желание полностью удовлетворено той любовью, что не дает желать иного, чем то, что у нас есть. И далее Пиккарда продолжает объяснение и заключает его словами, получившими большую известность: «Она [Божественная воля] — наш мир»[232]. Лучшее место для каждого из нас, объект нашего желания — это то, чего желает для нас Бог. Наш мир — Его воля, принятие Его воли, в ней — истина нашей жизни, полнота нашего блаженства. Потому Данте, помня объяснение Пиккарды, уже не удивляется, взирая на то, как танцующие души блаженных являют скоростью своего вращения бо́льшую или меньшую степень блаженства.
[И вот я увидел, как из самого ярко светящегося круга, «драгоценнейшего хора», воспаряет «блаженный пламень», настолько исполненный света, что ярче не может быть].
Этот пламень, в котором Данте узнает апостола Петра, трижды обращается вокруг Беатриче, воспевая настолько Божественную песнь, настолько не похожую на то, к чему привычен наш слух, наш разум, наше воображение, что никакая фантазия не может о нем рассказать. Поэтому перо этот момент опускает, и мы стремимся дальше, избегая соблазна попробовать описать эту песнь. Не только наш язык, но то, как мы слышим, как мы представляем себе, «не только речь», но и «мечты» не могут оценить и «этих складок», причудливых оттенков этого пения. Слово «складки» относится именно к той большей или меньшей яркости цвета, которая позволяет описывать свет и тень складок ткани на картине. Наше воображение «чрезмерно резко цветом», слишком одномерное, грубое, жесткое, не может уловить оттенков. А если и представить себе невозможно, то словом описать тем более.
Снова мы возвращаемся к теме нехватки слов, когда речь не может соответствовать тому, что переживает автор. Мы говорили об этом уже, читая песнь первую: «Пречеловеченье вместить в слова нельзя». Каждый раз, читая эти стихи, я возвращаюсь к следующему размышлению. В юности, когда я навещал друзей в монастыре (а иногда в монастыре затворникам с суровым уставом полагалось в течение долгого времени, в течение года, сохранять абсолютное молчание), мы общались только при помощи жестов, и мне казалось, что это — самая большая жертва, самое большое лишение. Я погружен в слова, влюблен в слово, и мне казалось, что это должно быть поистине ужасно — отказаться от речи. Но со временем я понял, что это не так. Это — не жертва, это — награда. Это — не отрицание, это — утверждение, утверждение того, что проживается в опыте, а не в слове. Возможно, подобное происходит также в браке, спустя много лет (я женат тридцать два года и теперь начинаю ощущать далекие отголоски, подождем еще лет пятьдесят, может быть тогда…): когда люди друг друга любят, потребность в словах исчезает, наступает какое-то иное понимание. Как если бы появлялась другая речь.
«О, святая сестра моя, — говорит апостол Петр Беатриче, — ты так преданно взываешь ко мне, что ради твоей любви я разлучусь с этим прекрасным сонмом блаженных душ („с чередой блаженной“)».
Остановившись, «огонь благословенный» обратился к Беатриче и сказал ей эти слова.]
Дорогая душа апостола Петра, вечный свет великого человека, которому Господь наш вручил ключи «от этого чертога», от этого чудного счастья, явившегося на земле через воплощение, испытай Данте, задай ему вопросы, простые и сложные («насколько хочешь строго») о вере, «тебя по морю ведшей». Это очень интересная отсылка. Критики сходятся, что имеется в виду тот евангельский эпизод, когда Христос идет по водам, и Иоанн говорит: «Это — Господь», а Петр бросается за борт и просит, чтобы Иисус и ему велел идти по водам; Иисус совершает чудо, и Петр идет. Данте останавливается в этот момент. Любопытно, однако, то, что вопрошение о вере предваряет именно та сцена, в которой, да, мы видим пыл Петра, его слепую веру, когда при виде Господа он не может удержаться, прыгает в воду, отрубает ухо… Но в то же время мы видим Петра слабого, к которому через минуту приходит сомнение, и он начинает тонуть, так что Иисус почти упрекает его: «Маловерный! зачем ты усомнился?»[233].
Данте как бы напоминает Петру о его вере и в то же время напоминает себе о своей, и каждому из нас — о нашей: вера порыва, благого устремления, способности узнавать Бога, но в то же время вера хрупкая, так нуждающаяся в благодати Божией. За этим порывом, полным доверия, за этим бегом навстречу Христу — мольба: «Поддержи меня, Господь, потому что сам не смогу. Дай мне руку, иначе пойду ко дну». Удивительно, что Данте выбирает именно этот образ, на первый взгляд такой противоречивый, или, лучше сказать, парадоксальный образ веры, свойственной человеку: полной уверенности, которую нам дает благодать, и в то же время хрупкой, готовой начать утопать, как это произошло с Петром. И замечательно то, что он напоминает об этом нам, апостолу Петру и самому себе, будучи в раю.
Подумайте, как часто во время громких скандалов, связанных с людьми Церкви, мы задавались вопросом: «Как это возможно? Разве можно отдать жизнь свою за Христа, а потом вот так Его предать?» Мне всегда хочется на это ответить: «Неужели вы еще не поняли, не прочувствовали на собственной шкуре, что можно отдать свою жизнь Христу и в то же время нести всю тяжесть своего греха, своей слабости?» Потому что неправда, что наш путь лежит из совершенства в совершенство, с точки зрения этической. Я не лучше, чем был в двадцать лет, скорее всего, даже хуже. Но тайна веры состоит в том, что ты открываешь для себя, что та любовь, тот порыв, с которым ты говоришь Христу или любимой женщине: «Я люблю тебя», — исполнены прощения и милосердия.
Данте, приводя именно этот эпизод, тактично и деликатно напоминает о возможном предательстве Петра, но также, а может, и больше он вызывает в памяти более важный эпизод, столько раз уже цитировавшийся диалог: «Петр, любишь ли ты Меня?» — «Ты знаешь, Господи, что я люблю Тебя» (Ин. 21: 1–17). Это важнее, сущностнее и лучше определяет мою личность, мою свободу, мою попытку жизни с Богом, в этом — величие веры, о котором так ненавязчиво напоминает нам Данте.
То, что он верит, надеется и любит (три христианские добродетели), ты уже знаешь, потому что ты, Петр, смотришь из рая, где уже все ведомо. Было бы хорошо, однако, чтобы Данте, попавший в эту «горнюю державу», гражданство которой стяжается истинной верой (потому что в рай попадают те, кто жили верой), мог рассказать о ней, описать ее, воздать ей славу и честь.
[226] В 96-м стихе песни Х св. Фома говорит, что корм найдут себе те, кто, следуя за св. Домиником, не собьются с пути. И в песни Х он не проясняет смысл этого условия — «не собьются». Это один из вопросов, который Фома видит на челе у Данте и на который дает ответ в песни XI.
[227] Данте Алигьери. Божественная комедия. Чистилище, песнь XXXI. Ст. 129. Подробнее см. настоящее издание с. 404–405.
[228] Там, где в переводе М. Лозинского «Раз Всеблагим Владыкой ему вкусить уже дано…», по-ит. «per grazia di Dio» («по благодати Божьей»). — Прим. перев.
[229] Жену Франко Нембрини зовут Грация.
[230] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь III. Ст. 64–66.
[231] Там же. Ст. 69–72.
[232] Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай, песнь III. Ст. 85.
[233] «В четвертую же стражу ночи пошел к ним Иисус, идя по морю. И ученики, увидев Его идущего по морю, встревожились и говорили: это призрак; и от страха вскричали. Но Иисус тотчас заговорил с ними и сказал: ободритесь; это Я, не бойтесь. Петр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простер руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?» (Мф. 14: 25–31).