Девушка из Гротталье, о которой я вам рассказывал, в своем сообщении написала что-то вроде: «Я больше никогда его не увижу», и поэтому нужно было сказать ей, что это неправда: неправда, ты его увидишь, и еще как увидишь.
[Случается так, что души, танцующие в непрерывном хороводе («в пляске круговой»), подталкиваемые и влекомые («стремимые») большей радостью, порой начинают петь громче и своими движениями выражают эту радость («поют звончей и вновь неутомимы»). Так в ответ на «усердную просьбу» Беатриче два круга душ, которые ближе к ней, выражают еще большую радость движением, а также пением и прекрасной музыкой («кружением и звуков красотой»).]
Это зрелище столь поразительно, что Данте не может удержаться от комментария:
[Наши сетования и скорбь из-за того, что ради жизни в раю необходимо умереть здесь, на земле, коренятся в том, что никто из нас еще не ощутил, «как вечного дождя сладка прохлада», какую опору и какое блаженство являет этот вечный дождь милосердия и радости.]
Мы переживаем смерть как рану и как разлад, так как нам недостает веры для того, чтобы надеяться и предвкушать то, что нас ожидает. Иначе мысль о невероятной прохладе, о невероятном блаженстве, которое достигается близостью к Христу, быть может, облегчила бы наши страдания, быть может, мы бы не так горько скорбели о том, кто от нас уходит, о том, кто умирает.
Теперь перейдем к 52-му стиху. Голос, выделяющийся из хора блаженных, отвечает на вопрос Беатриче о сиянии душ. Это последние строки ответа, начинающегося с одного из традиционных потрясающих дантовских сравнений:
[Как горящий уголь порождает живое пламя, но превосходит его яркостью и остается видимым (он «неодолим в сиянии своем», то есть не растворяется в окружающем его свете), так же и сияние, в которое мы погружены, будет побеждено светом и зримостью плоти. Свет тела, той самой плоти, которая лежит, «укрытая сейчас могильным валом», пересилит в своей способности являться и быть зримым сияние, которое ты видишь сейчас.]
Подумайте только, какая ценность признается за материей и плотью! То самое тело, которое гнило в земле, своим сиянием превзойдет весь окружающий его райский свет. «И этот свет не будет глаз колоть», то есть не навредит нашему зрению, потому что все органы тела, в данном случае глаза, будут достаточно сильными и пригодными «для всех услад», для того, чтобы испытать радость и утешение от всего, что они увидят, — воскресшее тело не потеряет ни крупицы из того, что сможет принести ему радость. Разве это презрение к телу, в котором, увы, так часто обвиняют христианство? Тело, мое тело, которое в какой-то момент окажется под землей, пожираемое червями, полностью воскреснет, и даже станет более сильным, более жизнерадостным, обострятся чувства, ярче станет способность наслаждаться всей той красотой, ради которой их создал Творец.
[При этих словах оба хора блаженных с такой готовностью поспешили произнести «Аминь!» — да, это так, именно так и есть, — что эта готовность явно показала мне, с какой силой они желают вновь обрести свои смертные тела. Невероятно: райские души жаждут вернуть свою плоть, свое смертное тело.]
Где же найти любовь и преклонение перед материей — плотью, кровью, костями — и обликом, в котором мы появились на свет и жили в этом мире, — если не в истории, ради которой воплотился Господь, решив стать куском хлеба и чашей вина? И если Господь решил наделить смыслом даже кусок хлеба и чашу вина, то тем больший смысл Он вложил в нашу плоть, в наши смертные тела. И поэтому Церковь их в достаточной степени почитает.
Когда в детстве я прислуживал за литургией, мне иногда доверяли нести кадило и ладаницу — небольшой сосуд, содержащий запас ладана для пополнения кадильницы, — и меня поражало, что ладан является атрибутом Божественного. Из трех даров, что волхвы несут Младенцу Иисусу, именно ладан символизирует его Божественную сущность. Поэтому в христианском богослужении его всегда используют при совершении таинства Евхаристии: сначала совершается каждение алтаря, потом алтарник кадит в сторону священника, затем священник подходит к алтарной преграде и благословляет каждением паству. Для маленьких алтарников нести кадило было пределом мечтаний, за это мы готовы были драться до последнего…
Но ладан в христианской традиции используется и в другой момент: при отпевании. В завершении заупокойной мессы священник спускается из алтаря и кадит окрест гроба, тем самым придавая Божественное значение, священный характер мертвому телу, которое вот-вот будет погребено, предано земле.
Последняя терцина на эту тему, последний комментарий Данте о том, что блаженным душам дорог могильный прах.
Эти души, проявившие столь сильное желание вернуть свои тела, «быть может», сделали это — и здесь Данте делает предположение, наполненное бесконечной нежностью (и после этого говорят, что «Рай» — абстрактная кантика) не столько ради самих себя, сколько думая о матерях, отцах и всех тех, кого мы любили, прежде чем они умерли. С какой нежностью Данте думает о том, как нужно матери вновь увидеть сына, а сыну — свою мать. И отца, и всех остальных… бесконечный список: наша общая потребность в том, чтобы ничто не пропало. Не пропадет, как говорил Иисус, и волос с нашей головы, и даже наш физический облик, который чудесным образом будет нам возвращен. Разумеется, мы не знаем, какими будут эти славные тела, в которые мы вновь облачимся, но это будут наши славные тела, так что мы сможем друг друга узнать, поприветствовать, снова обнять, опять быть вместе. В утешение отцам и матерям. А точнее, «мамам»: слово, которое Данте в других контекстах характеризовал как недостойное поэзии, он тем не менее использовал здесь, только так он и мог сказать[250].
Песнь четырнадцатая завершается долгим гимном; исполняющий его великолепный хор приводит Данте в восторг, хоть он и не понимает слов песнопения. Хотя кое-что ему все же удается разобрать:
Данте понял, что это была хвалебная песнь, и из всех непонятных слов разобрал «для побед воскресни». Именно эти слова были услышаны и запечатлелись в сердце и памяти из всего гимна, которому он с ликованием внемлет в раю: победит не смерть, победит жизнь.
Как правило, критика утверждает, что Данте говорит здесь о Воскресении Христовом и Его победе над смертью. Тем не менее в тексте ничто не указывает на то, что эти два глагола — а в оригинале Данте удается разобрать в райском гимне именно два глагола, «Resurgi» и «Vinci» («Воскресни» и «Победи») — относятся только к Воскресению и победе над смертью Христа. Я предпочитаю думать, что они несут и повторяют Пасхальную весть любому, кто отправится вслед за Христом: Данте слышит «Для побед воскресни» в свой адрес и несет эту ободряющую весть любому, кто его прочтет. В памяти всплывает песнопение, которое так часто исполняется у нас в конце заупокойной службы: «Я верю, что воскресну, и это мое тело увидит Спасителя». Данте, преисполненный силы, веры и бесконечного блаженства, слышит, как ему дается обещание: воскресни и победи.
Теперь, и мы уже подходим к песни двадцать пятой, разговор о надежде приобретает более ясный и понятный нам смысл. Мы начинаем читать песнь, уже зная, о чем пойдет речь: надежда — это уверенность в судьбе, ожидающей нас благой судьбе, корни которой — в настоящем.
Песнь начинается знаменитым прологом, в котором Данте поднимает тему своей изгнаннической доли, любви к родине, своего дома и своего народа. Пролог наполнен благодарностью, потому что этот город, эта церковь, этот баптистерий привели его к вере, о которой он говорил с апостолом Петром в предыдущей песни: словно после того, как его вера прошла испытания, он мысленно возвращается в место, ее породившее, давшее ей начало. Его воспоминания устремляются к купели баптистерия, в которой он был крещен, и к родному городу, «родной овчарне», где он жил и куда надеется вернуться по окончании изгнания.
Из этого воспоминания нам становится понятно, что Данте, даже странствуя по девяти небесам рая, сохраняет все поразительное богатство чувств, всю полноту страсти к работе, труду, красоте жизни. Поэтому его жизнь, видимая с этой особой точки зрения, представляющей собой взгляд на жизнь из рая, становится постоянным предметом оценки, познания, понимания, а следовательно, предстает более истинной и приобретает иной масштаб. Именно это, как мы неоднократно упоминали, и есть настоящая тема «Комедии»: понимать больше и жить более насыщенно в этом мире благодаря сравнению с миром горним.
Данте называет «Комедию» «поэмою священной, / Отмеченной и небом и землей». Это знаменитое определение беспрестанно обсуждается критикой, которая уже на протяжении семисот лет изощряется, интерпретируя эти строки в мистическом смысле: кто-то говорит о звездах, кто-то о материальном и духовном измерениях… Хотя было бы так прекрасно оставить среди них ту мысль, которую вкладывает Данте, — что то, что он писал, он не смог бы написать в одиночку. В этом смысле поэма «отмечена и небом и землей»: сам я не смог бы написать столь великую вещь, это не в человеческих силах, я сделал это с помощью Божественного вдохновения. Я думаю, что те, кто называют «Божественную комедию» пятым Евангелием или последней книгой Библии, не так уж далеки от истины; и видимо, Данте здесь осознает, что создал нечто, выходящее за пределы простых человеческих возможностей.
Сказав это, мы можем проследить за нитью его рассуждений. Если когда-нибудь случится, говорит Данте, что это произведение, которое даже физически меня изнурило («я долго чах, в трудах согбенный»), победит, смягчит жестокосердие флорентийских правителей, удерживающее меня вдали от прекрасного города, где я вырос, смирит «гнев, пресекший доступ мой / К родной овчарне, где я спал ягненком» (во время написания «Комедии» Данте находится в изгнании) и где я был противником волков, являющихся врагами Флоренции («немил волкам, смутившим в ней покой»), вернувшийся будет другим человеком: он изменится как внешне («в ином руне», имеются в виду волосы — вернется седовласый старец; очевидно, что «руно» — это продолжение сравнения с овчарней), так и внутренне («в ином величье звонком»), то есть его голос будет голосом поэта, а не политика.
«И осенюсь венцом / Там, где крещенье принимал ребенком». Вот величайшая мечта его жизни, неосуществленная мечта — Данте умер в изгнании — быть увенчанным лаврами поэта в баптистерии Сан-Джованни во Флоренции, в той же купели, где он был когда-то крещен: я буду увенчан венцом поэта (имеется в виду лавровый венец, которым в ту эпоху награждали поэтов, чье творчество получало общественное признание) в том самом месте, где я получил веру, «души пред Творцом / Являющую», делающую души угодными Богу, ту, благодаря которой святой Петр посмотрел на меня так благосклонно («и за нее благословлен Петром»).
[И вот «от тех огней», из того же сияющего круга, откуда вышел святой Петр — это именно он «старшина / Наместников Христовых», первый из последователей Христа, — двинулся к нам «огонь», душа, и Беатриче сказала мне: «„Смотри, вот витязь“[251], ради которого там, на земле, отправляются в паломничество „в Галисью“ в Сантьяго де Компостела»[252].]
[Я видел, как, подобно тому как голуби, садясь рядом друг с другом, проявляют взаимную нежность, порхая и воркуя, встретились два славных князя, Петр и Иаков: они заключили друг друга в объятья и произнесли хвалу пище, которой питаются в мире горнем (то есть Самому Богу).]
[После этих взаимных приветствий и изъявления благодарности каждый из них застыл передо мной в молчании и «так пламенел», был охвачен таким огнем и так сиял, что «взгляд сражен был светом», мне пришлось отвести глаза, не способные выдержать такого лучезарного сияния.]
[После этого Беатриче обращается к святому Иакову со словами: «„Славный дух“, описавший величие нашего „небесного храма“, то есть рая, ты, который столько раз говорил о надежде, сделай так, чтобы мы вновь услышали, что представляет собой надежда здесь, в горнем мире».]
В словах Беатриче содержится отсылка к традиционному для христианской иконографии изображению таких евангельских эпизодов, как Преображение или воскрешение дочери Иаира: в них три апостола — Петр, Иаков и Иоанн, которых единственных Иисус берет с Собой, олицетворяют три теологические добродетели: веру, надежду и любовь.
В последней строке Данте использует удивительное слово — carezza[254], ласка, наполняющее эти строки необыкновенной нежностью и любовью. Словно Беатриче говорит Иакову: «Именно тебе надлежит рассказать о надежде, поскольку Иисус проявлял к вам особую нежность, Он избрал вас, оказал вам предпочтение. Ты, прекрасно знающий, как ласков был Иисус с тобой, с Петром и с Иоанном; ты, удостоившийся ласки Назарянина — по удивительному выражению Энцо Янначчи[255] — этой абсолютной привилегии; ты, ставший предметом этой особой нежности, — кому, как не тебе, рассказать нам, что такое надежда?» Именно благодаря этой избранности и этой исключительной близости к Иисусу Петр, Иаков и Иоанн отождествляются с верой, надеждой и любовью, и поэтому именно они втроем задают Данте вопросы о трех богословских добродетелях.
[Подними голову и приободрись, подними голову и уверься. «Народ Мой закоснел в отпадении от Меня, и хотя призывают его к горнему, он не возвышается единодушно», — говорит пророк (Ос. 11: 7). В этом заключена основная задача жизни: жить на высоте собственного желания, смотреть на звезды, то есть сознавать связь между твоим сердцем, тобой как частностью, и вечностью, бесконечностью; но эту связь невозможно увидеть, если не поднять голову]. Поднять голову означает восстать, принять борьбу, «войну / И с тягостным путем, и с состраданьем», о которой Данте заявил в начале своего путешествия[256].
[250] В оригинале Данте использует слово mamme, что в русском переводе соответствует уменьшительно-ласкательному «мамы». — Прим. перев.
[251] В оригинале барон — феодальный термин, указывающий на человека, имеющего очень большой общественный вес. — Прим. перев.
[252] Сантьяго происходит от испанского Sant’Iago, то есть святой Иаков. В Средние века Сантьяго де Компостела наряду с Римом и Иерусалимом был третьим по значимости центром христианского паломничества.
[254] В переводе М. Лозинского «почтил Спаситель» звучит более нейтрально, у Данте Спаситель удостоил этих троих апостолов «большей ласки». — Прим. перев.
[255] «За эти последние годы образ Христа стал для меня основополагающим: мысль о Его смерти на кресте делает для меня невозможной саму идею того, как можно помочь кому-то добровольно уйти их жизни. Если бы Назарянин к нам вернулся, он надавал бы нам всем пощечин. И мы этого вполне заслуживаем, хотя еще больше нам нужна Его ласка» (Случай Элуаны: немыслимо прекратить лечение, интервью с Энцо Янначчи, «Corriere della Sera», 6 февраля 2009).
[256] Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад, песнь II. Ст. 4–5.