Iosep! Иосиф! И последние две:
AV — сокращенная форма средневекового латинского приветствия Ave[282]. Словно Данте смотрит на Марию и в ее тени видит прячущегося святого Иосифа, и говорит ему: мы тебя заметили! Здравствуй, святой Иосиф! Ave Iosep!
Песнь XXXIII. «Любовь, что движет солнце и светила»
Читая гимн Марии, «Деве-Матери», мы говорили с нерасторжимой связи невинности и материнства. Послушайте, что сказал Папа Франциск на встрече матерей-настоятельниц женских конгрегаций: «Целомудрие ради Царства Божьего показывает, как любовь, устремленная к Богу как первостепенной цели, становится зрелым свободным выбором и знаком будущей жизни. Но, прошу вас, пусть это будет плодотворное целомудрие, целомудрие, порождающее духовных детей Церкви. Посвятившая себя Богу должна быть матерью, а не „старой девой“. <…> Пусть радость от того, что вы способны приносить духовные плоды, одухотворит вашу жизнь; будьте матерями, подобно Матери Марии и Матери-Церкви»[283].
Матерями, потому что в жизни необходимо приносить плоды, человек не может быть бесплодным,
Решение посвятить свою жизнь Христу не может не приносить плодов. Вы не можете быть старыми девами, то есть бесплодными, не способными к рождению: будьте матерями! Теперь всякий раз, когда я буду перечитывать гимн «Деве-Матери», в ушах у меня будет звучать это обращение папы Франциска монахиням: жизнь ради плодов, жизнь ради ответственности, о чем мы и будем говорить.
Прежде чем начать, я хотел бы ненадолго вернуться к гимну Богоматери, сравнив его с дорогим мне стихотворением Джакомо Леопарди «К своей Донне».
Мне кажется, что чтение этого стихотворения прекрасно помогает понять, что мы потеряли за века отстранения от христианства, неприятия и даже враждебности по отношению к Церкви. Для Данте, как и для христианства, история чувственной любви — это дорога, которая может привести нас к спасению здесь и сейчас. Отношения Данте с Беатриче реальны, они растут и развиваются, они начинаются, когда Данте еще был ребенком, и постепенно в нем созревает осознание собственной природы, вплоть до песни тридцать третьей, где Беатриче так трогательно и поразительно отождествляется с Марией, женщина — со спасением. Поэтому Мария предвосхищает исполнение обещания, данного всему человечеству, она — прообраз нового народа Божия, который может позволить себе жить, созерцая, как в сердце, в отношениях с женой или с мужем, воплощается в жизнь общение с Тайной.
Однако с началом современной эпохи это единство раскалывается, стремление к земным благам и любовь к женщине противопоставляются стремлению к Богу. Бог начинает восприниматься как враг человеческих желаний, становится все более далеким и абстрактным, и в конце концов в нем видят противника, от которого нужно избавиться ради возможности осуществления человеческих стремлений. Но это не так: наша повседневная жизнь, не соотнесенная с высшей целью, воспринимается как исключительно ущербная и не способная реализовать эти стремления. Леопарди велик, потому что в его голосе мы слышим крик об этом мучении, о том, что вещный мир благ, но недостаточен, ограничен, неспособен исполнить обещание, о котором он тем не менее напоминает. И в случае с Леопарди все еще не так безнадежно, потому что, подчеркивая неосуществимость своего стремления, он, по крайней мере, пытается не отказываться от него, жить на высоте собственного желания. Подумаем же о сегодняшнем дне, когда «все нас замалчивает»[284], как говорит поэт, все призвано убедить человека, что он — курица, он не может летать, а желание его — иллюзорно.
Прочитаем стихотворение «К своей Донне»[285], чтобы осознать, как велико расстояние, отделяющее современное мировосприятие, которым пропитан наш воздух, от мировосприятия Данте.
Уже из одного названия понимаешь, что речь идет о гимне — и в последней строчке оригинала поэт так и называет его «гимном», — о молитве, в которой он словно просит, чтобы открылось то, что уже существует, но по какой-то неведомой причине не может ему открыться. Не в силах смириться с этим, он просит, чтобы и в его жизни сбылось то, что произошло две тысячи лет назад, то, что произошло с Данте и что может произойти с каждым из нас, достаточно иметь глаза, чтобы видеть. Будучи атеистом, Леопарди тем не менее сознает, что наша природа предполагает этот путь, что красота, ради которой мы созданы («дивный лик»), а вернее, ее отсутствие, переполняет нас томительным желанием, любовью, но «издалека», тайно. «Дивный лик», буквально «дорогая красота», влекущая меня, но остающаяся скрытой.
Кроме тех случаев, когда «твой образ», или, говоря словами оригинала, «Божественная тень», таинственное Божественное присутствие, внезапно появляется в моих снах.
Или я нахожу тебя, предчувствую тебя в красоте сотворенного мира.
Или ты жила на земле среди людей в золотом веке, в далеком сказочном прошлом.
Или ты присутствуешь, но недостижимая и не познаваемая, как призрак?
Или, может быть, злая судьба, отнимая тебя у нас, бережет твое присутствие для будущего, для потомков?
Очевидно, у меня больше не осталось надежды узреть твое присутствие, увидеть тебя живую (совсем как у Данте: проблема в том, чтобы иметь возможность видеть, лицезреть тебя).
Разве что эта встреча произойдет, когда душа освободится «от уз земных», то есть по ту сторону, после смерти. Но что мне тогда от нее? Что мне тогда с ней делать, если она должна была состояться еще здесь, в этом мире?
Еще с юных лет, с тех пор как во мне появилось осознанное предчувствие будущего, я думал, что ты сможешь стать моей спутницей, попутчицей и потому источником добра и блаженства — моей Беатриче[286].
В оригинале в значении «спутница» мы встречаем «viatrice», и здесь очевидна перекличка с именем Беатриче: как Данте в девятилетнем, а затем в восемнадцатилетнем возрасте встретил Беатриче, так и Леопарди в юности мечтал встретить «спутницу на жизненной стезе», путеводную красоту, ведущую его к главной цели земного странствия.
Но на земле нет никого подобного тебе, и даже если бы нашлась девушка, похожая на тебя лицом, жестами, речью, это все равно была бы не та бесконечная красота, к которой стремится мое сердце.
Если бы кто-то встретил и полюбил тебя посреди боли и бед человеческой жизни, если бы ты воплотилась и стала его спутницей на этой земле — вот чего я желал, вот что воспринимал как обещание, — в этом было бы блаженство, в этом было бы счастье. Как Беатриче, ты одарила бы этого человека блаженством.
Ради твоей любви можно было остаться верными желанию «славы и похвал», блага, добра, добродетели, к которым мы так стремились в юные годы. «И на земле блаженство бы познал» — это ли не дантовский «Рай»? Если бы ты была здесь, если бы ты была рядом, наша земная жизнь была бы подобна небесному блаженству, мы были бы блаженны, как боги.
Однако судьбе не было угодно, чтобы желание поэта осуществилось. Вызванное этим разочарование лишает нас способности стремиться к благу, и берут верх цинизм, скепсис и невыразимая тоска. Но вот наперекор всем мрачным утверждениям «я в красоте ищу отдохновенье» — сердце преодолевает препятствия, и вновь рождается желание, вздох, сожаление, которые словно стремятся нагнать собственное желание, которое тоже «отовсюду притесняемо, но не стеснено; низлагаемо, но не погибает», как, может быть, мы могли бы сказать, перефразировав апостола Павла (см.: 2 Кор. 4: 8–9).
И вот вновь появляется цинизм, подступает отчаяние, возникает искушение сказать, что все, что описал Данте, неправда, что это всего лишь иллюзия. Вера в возможность осуществления мечты была ошибкой юности, остается только сожаление («я грущу и плачу», оплакиваю, сожалею) «о безвозвратности ушедших дней», об утраченном желании, о грезах, погибших «в суете мирской». Желание угасает, так как не найден достойный его предмет, а потому погибает всякая надежда.
«Исполненное обещание. Не обман» — это название брошюрки дона Джуссани, вышедшей много лет назад[287]. Леопарди утверждает обратное: обещание не исполнено, это был обман. Сколько моих друзей, в молодости выходивших на баррикады и выкрикивавших лозунги о том, что они хотят изменить мир к лучшему[288], состарились подобным образом, пропитавшись скепсисом и цинизмом из-за того, что тогдашние надежды себя не оправдали. Как печален жизненный путь, если не встречаешь на нем Беатриче, красоту, ставшую плотью, воплотившуюся в человеческом лице, готовую сопровождать нас по жизни.
Но снова, как и прежде, желание разгорается, возрождается, устремляется ввысь. Я лелею твой образ, образ красоты, которая наполнила бы мою жизнь блаженством:
Я надеюсь, по крайней мере, сохранить твой образ, потому что понимаю, что все достоинство и величие моего существования заключено в этом сгустке пламени, в моем сердце. Поэтому «в реальном и удушливом пространстве», в неблагополучной культурной среде, в эти печальные времена, когда «все нас замалчивает», я надеюсь, по крайней мере, сохранить желание. И тогда, хотя красота, которая могла бы принести блаженство, недостижима, мне будет достаточно желания к ней стремиться.
Последняя строфа — это настоящая молитва, воззвание, в котором поэт напрямую обращается к недостижимой любимой, говоря ей «ты»:
Если ты — одна из вечных идей (обычно комментаторы понимают под этим платонические идеи, но можно сказать и о Божественной идее, об одном из проявлений Бога), которая, однако, «без телесной оболочки», потому что «Ее счел недостойной Сам Творец», счел недостойным, чтобы ты приобрела человеческий облик, доступный чувственному восприятию… Поразителен параллелизм и контраст с гимном Богоматери: «В тебе явилось наше естество / Столь благородным, что Его творящий / Не пренебрег твореньем стать Его», — говорит Данте. «Коль вечная идея / Есть ты, но без телесной оболочки / (Ее счел недостойной Сам Творец)», — отвечает Леопарди и продолжает:
[282] Здравствуй! (лат.)
[283] «И потом, целомудрие — ценный дар, дающий нам большую свободу для того, чтобы принести дар Богу и людям через нежность, сострадание, близость ко Христу. Целомудрие ради Царства Божьего показывает, как любовь, устремленная к Богу как первостепенной цели, становится зрелым свободным выбором и знаком будущей жизни. Но, прошу вас, только плодотворное целомудрие, целомудрие, порождающее духовных сынов Церкви. Посвятившая себя Богу должна быть матерью, а не „старой девой“. Простите меня за эти слова, но это материнство и плодотворность жизни тех, кто принес обет Богу, очень важны. Пусть радость от способности приносить духовные плоды одухотворит вашу жизнь; будьте матерями, подобно Матери Марии и Матери-Церкви. Невозможно понять Марию вне связи с Ее материнством, невозможно понять Церковь вне связи с Ее материнством, а вы несете в себе образ Марии и Церкви» (Речь папы Франциска перед участниками пленарной Ассамблеи Международного Объединения Генеральных Настоятельниц, 8 мая 2013).
[284] «Нас все замалчивает, как будто в согласии тайном. / Отчасти стыдясь, отчасти надеясь на что-то» (Райнер Мария Рильке. Элегия вторая // Рильке P. M. Избранные сочинения. М.: Рипол-классик, 1998).
[285] Пер. А. Махова.
[286] Имя Беатриче дословно означает «наделяющая блаженством»: от ит. beato — «блаженный». — Прим. перев.
[287] Запись беседы отца Луиджи Джуссани со студентами и преподавателями университета, август 1990, приложение к «Il sabato», № 45.
[288] Имеется в виду поколение, участвовавшее в молодежном сопротивлении 1968 года. — Прим. перев.