Также происходит и в молитве. Не Богу нужны наши молитвы, он прекрасно знает, в чем мы нуждаемся; это мы, обращаясь к Богу, понимаем, что нам на самом деле нужно и где ответ на эту потребность. Так и тут с Данте, не Богу нужно знать, что знает и чего не знает Данте о вере, Он это уже знает, это Данте нужно осознать и выразить твердо и ясно то, что он знает.
[«Как бакалавр», то есть тот, кому предстоит выдержать экзамен, готовится и молча ждет, пока преподаватель сформулирует вопрос, «где он изложит, но не заключит»[234], так и я в ожидании слов апостола Петра, пока говорила Беатриче, приводил в порядок свои мысли, «вооружал всем знаньем разум мой».]
В наших школах до сих пор обычно говорят, что разум Данте использовал во время путешествия с Вергилием, а потом взамен ему явилась благодать. Но Данте говорит, что он «вооружал всем знаньем разум», он использовал свой разум до самой последней терцины последней песни «Рая», пред лицом Бога, когда, познав Троицу, познав Тайну, познав все, он задает последний вопрос, потому что должен понять еще что-то. Разум и вера не перестают никогда вопрошать друг друга, просвещать друг друга, прояснять друг друга, как это выразил блаженный Августин в латинской формуле «intelligo ut credam» (понимаю, чтобы верить, верю, чтобы понимать).
И вот апостол Петр начинает спрашивать Данте. Первый вопрос:
[ «Если ты христианин, скажи, что такое вера?»
Заслышав вопрос, я поднял голову и устремил взгляд на обратившийся ко мне луч света.]
[ «Затем я повернулся к Беатриче (именно Беатриче дает Данте разрешение говорить), и она мне дала „поспешный знак“, чтобы я изложил свои мысли». Данте начинает свой ответ, призывая благодать Божию.]
[Благодатью дан мне шанс рассказать о своей вере перед лицом святого Петра, первоверховного апостола («первоборца» — в итальянском тексте употреблено слово, которое использовалось для старейших военачальников римских центурий). Пусть же благодать поможет мне хорошо и понятно изложить свои мысли.]
[как написал своим пером правдивым в своих посланиях, полных истины, твой возлюбленный брат (конечно, имеется в виду брат во Христе) апостол Павел, который помог тебе наставить Рим на верный путь («идти путем неверным Риму не дал»)]:
В комментариях к «Комедии» обычно пишут, что «чаемые вещи» — это то, на что люди надеются после смерти: рай, вечное блаженство и т. д. Но в нашем прочтении поэмы «чаемые вещи» имеют гораздо более простой, непосредственный смысл: это то, что перед нами, реальность. «Чаемые» они потому, что мы надеемся их достичь, они нас к себе влекут. В словах «чаемые вещи», мне кажется, заключена та динамика, в которой мы столько раз говорили. Человек рождается, открывает глаза и бьется головой о реальность, или же можно сказать, что реальность на него набрасывается через все пять органов чувств и вспыхивает, как искра. Сущность вещей привлекает его сердце, обуславливает его движение, его разум, его чувства.
В этой динамике вера — это способность человека не останавливаться на поверхностном уровне «чаемых вещей», вожделенных объектов, но чувствовать необходимость преодолеть внешнее; вера — это способность узнавать «основу», то, что лежит в основании, под уровнем видимого, то, что неявно. Таким образом, вера — это, прежде всего, узнавание основ, истоков того, к чему человека влечет. А еще это «довод для того, что нам незримо». «Довод» в языке философов того времени — это рассуждение, череда логических умозаключений, которые приводят к узнаванию сущности незримых вещей, неощутимых с помощью органов чувств. В этом, заключает Данте, «сущность» веры, ее природа.
Это сложная терцина. Для того, чтобы ее понять, надо знать язык средневековой философии. В сущности, апостол Петр отвечает: «Молодец, ты все хорошо сказал. А теперь посмотрим, ты просто вызубрил определение или понял его на самом деле».
Действительно, Данте излагает каноническое определение веры, вначале данное апостолом Павлом, а впоследствии развитое святым Фомой Аквинским[235]. Именно последний подразумевается под местоимением «он» в стихе «им как основа и как довод мнима». Во времена Данте Фому можно было даже не упоминать, все и так понимали, о ком идет речь.
Данте, призванный к более личному ответу, продолжает: истина всего, сущность вещей, которая здесь явственна, от взгляда людей там (то есть на земле) сокрыта (ее невозможно познать зрением, слухом и другими чувствами). Поэтому можно утверждать, что познать «их бытие» (сущность вещей) удается только при помощи веры. При этом следует подчеркнуть, что вера — это способ рассуждения, способ познания: то, что в раю явлено непосредственно и можно потрогать рукой, на земле познается верой. Но как бы то ни было, познается: не выдумывается, не изобретается из ничего, а познается верой. Об этом говорит святой Фома: «Вера есть навык ума, благодаря которому начинает в нас быть жизнь вечная, обусловливающая согласие ума на то, что невидимо»[236]. Именно на такой вере, на познании верой, основывается «упованье» — способность определять истинную меру вещей, сущность вещей. Именно она запускает наше самое высокое устремление, надежду однажды увидеть то, как на самом деле все устроено, надежду на рай. Вера становится «в полной мере» основой благодаря своей способности познавать основы всего.
[Исходя из такой веры, из рассудительной веры, мы можем «умозаключить», что даже там, «где знание невластно», где мы не можем положиться на свои органы чувств, есть возможность познания Истины. Размышлять, составлять разрозненные части возможно и без иного зрения, но просто осознав невидимое основание видимых вещей. Именно поэтому веру «доводом нельзя не звать», то есть нельзя не называть ее тем положением, которое дает возможность рассуждения («умозаключать»), возможность мысли.]
Данте, таким образом, говорит нам: проблема — в правильном использовании разума; не нужно ограничивать разум, потому что разум по своей природе стремится к утверждению реальности во всех ее проявлениях, а следовательно, стремится дойти до самой сути, до той крайней точки, где он вынужден признать, что существует еще что-то, неподвластное восприятию нашими органами чувств. Вера — это «довод», отправная точка, запускающая наш мыслительный процесс, но в то же время вера — это «основа», конечная точка, «она процветает в крайней точке движения разума»[237], она — последнее основание всего.
[Апостол Петр отвечает: если бы то, чему учат на земле, все бы понимали так, если бы этому учили в школе, если бы все так рассуждали, тогда, конечно, «софисты ухищрялись бы напрасно» — не было бы места для софистов, для тех, кто голову людей забивает всякой чушью, и мир был бы куда лучше. Здесь, мне кажется, наступает ключевой момент.]
[После этой речи апостол Петр прибавил: «Молодец, Данте, ты хорошо сказал, ты дал ясное определение „веса“ (значения) и „сплава“ (природы) этой „монеты“ (веры); а теперь скажи, есть ли она у тебя? В твоем кармане есть ли эта монета? Имеешь ли ты веру?»]
Третий вопрос и третий ответ. [Да! У меня есть вера. Она как круглая блестящая монета, только что отчеканенная, «и я не усомнюсь в ее чекане», она так блестит, что не может быть и тени сомнения.]
Ни скепсис, ни цинизм, никакие вопросы не могут поколебать мою уверенность. Пусть я слаб и живу неправильно, пусть не соответствую чему-то, но я следую за Истиной, живу ради нее, и видел Истину — этого у меня не отнимешь. Это у меня есть, это — мой опыт.
Если бы я сейчас умер и через тридцать секунд предстал перед апостолом Петром и он спросил бы меня: «Как раз об этом мы и говорили, есть ли у тебя вера?» — не знаю, смог ли бы я ответить «да, есть» «я не усомнюсь в ее чекане, нет во мне никаких сомнений, ничто меня не смущает». А Данте отвечает именно так, с потрясающей уверенностью. А ведь он знает, что путь еще длинный, что он только движется к познанию, любви, надежде. И ведь он прав, нет в этом ни зазнайства, ни хвастовства. Он не говорит: «Все, я уже дошел до конца, и истина у меня в кармане». Напротив, можно, наверное, сказать, что это я у истины в кармане, она пошла навстречу мне, захватила меня целиком. Я проживаю истину, как умею, но ни на йоту не отступлю в своем понимании того, что видел и прожил.
Четвертый вопрос. [«Этот бисер» (итальянское слово «gioia» обозначает драгоценность или монету, и в то же время оно значит радость. В обоих этих смыслах следовало бы рассматривать его в этих стихах), эту радость, что «всех дороже, рождающую все добрые дела, где ты обрел?».]
Какое восхитительное определение веры, веры как опыта: счастье, радость. В этом нужно как следует разобраться. Вопрос нашей жизни: насколько мы счастливы, как происходит исполнение времен, как мы становимся большими и укрепляемся в этом счастье?
Я часто об этом вспоминаю, когда беседую с родителями своих учеников, когда разговариваю о школе. И всегда в этот момент цитирую из Второзакония самые простые и ясные слова о воспитании, которые я где-либо встречал.
Когда сын твой в определенном возрасте спросит: «Прости, папа, но почему я должен делать, как ты говоришь? Почему я должен слушать эти советы и предписания, соблюдать эти постановления и ценности? В общем, почему я должен идти за тобой? Назови мне причину, по которой я должен поступать так, как ты просишь!» В этом вопросе заключена вся проблема воспитания: почему я должен поступать так, как ты?
Это значит: сын мой, жизнь — борьба и для меня тоже, так же как и для тебя. Мы переживаем одно и то же. И я явился в мир с желанием быть счастливым, ибо такова «клятва, которою клялся Он Аврааму, отцу нашему» (Лк. 1: 73), обетование, от отца передающееся сыну, записанное в человеческой природе.
Мы приходим на землю как обещание, как ожидание чего-то, чем сами и являемся. Мы с мамой последовали за данной клятвой, чтобы увериться, что Бог ее сдержит. И Он сдержал.
Вот почему мы исполняем эти заповеди: потому что мы узнали, что желание идти за Богом, жить по Его заветам делает нас счастливыми. В этом, как мне кажется, заключается великий секрет воспитания — свидетельство счастья. Если мы не являем счастья, мы печальны и сообщаем окружающим печаль. Человек не может долго грустить и не рассердиться, не стать агрессивным и злым. Злоба — следствие грусти. А добродетель — дочь радости.
Как писал Шарль Пеги: «Чтобы надеяться, дитя мое, надо быть очень счастливой, надо получить, принять великую благодать»[239]. Об этом же сказано у Леопарди в стихотворении «К своей Донне». Когда поэт осознает, что вопрос всей жизни — воплощение бесконечной красоты, чтобы она стала не сном, но явью, не призраком, но спутницей — «от неба низведен / Сей призрак нам, да чудо здесь являет»[240] — чтобы Беатриче приносила с собой блаженство, он отвергает эту возможность, потому что не имеет подобного опыта, но чувствует, что так быть должно. В какой-то момент Леопарди восклицает: «Я вновь желал бы славы и похвал, / Как дни мятежной юности своей, / И на земле блаженство бы познал»[241]. Я ясно вижу, что если бы мог любить тебя здесь, на этой земле, твоя любовь сделала бы меня лучше, и я бы смог следовать за добродетелью с тем же пылом, что в юности.
Вернемся к четвертому вопросу апостола Петра: откуда взялась твоя вера? Четвертый ответ Данте:
[234] Это выражение можно понять, обратившись к практике сдачи экзамена на бакалавра во времена Данте. Учитель предлагал ученику вопрос «где он изложит, но не заключит», то есть сформулирует свои тезисы в защиту или против предлагаемого аргумента, а после того учитель сам оценивал ответ ученика и делал заключение.
[235] «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11: 1). С философской точки зрения это утверждение развил святой Фома Аквинский: «…хотя некоторые говорят, что вышеупомянутые слова апостола не являются определением веры, однако если мы вдумчиво исследуем этот вопрос, то [придем к заключению, что] в приведенном определении не опущен ни один из тех пунктов, в отношении которых может быть определена вера, несмотря на то что сами слова не приведены к форме определения (…). Таким образом, если бы кто-либо решил привести рассматриваемые нами слова к форме определения, то он мог бы сказать, что „вера есть навык ума, благодаря которому начинает в нас быть жизнь вечная, обусловливающая согласие ума на то, что невидимо“» (Фома Аквинский. Сумма теологии. Т. 7, вопр. 4, разд. 1. Киев: Ника-Центр, 2011. С. 57).
[236] См. сноску на с. 480.
[237] «Вера представляет собой исполнение человеческого разума. Вера — это смысл реальности в последнем ее горизонте, признание того, из чего все состоит. Разум природы не может коснуться последнего горизонта. Узнать его и коснуться наш разум может только благодаря тому, что Бог стал человеком, благодаря Его дару. Вера достигает высот, недоступных разуму. Без нее разум не достигает исполнения, а с ней он становится лестницей надежды. Вера разумна, поскольку расцветает в крайней точке движения разума, как цвет благодати, к которой человек припадает своей свободной волей» (Luigi Giussani, Stefano Alberto, Xavier Prades. Generare trace nella storia del mondo. Rizzoli, Milano, 1998).
[239] Шарль Пеги. Врата мистерии второй благодати / Пер. С. С. Аверинцева, Ю. А. Гинзбург. М.: Русский путь, 2006. С. 274.
[240] Данте Алигьери. «Столь благородна, столь скромна бывает» (пер. А. Эфроса).
[241] Джакомо Леопарди. «К своей Донне» (пер. А. Махова).