Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мы приносим извинения за такую длинную цитату. Зато она столь ясно указывает на тенденцию, что никакие комментарии уже не нужны.

Возникает вопрос, почему такая направляемая или контролируемая экономика, почему такое «планирование», если мы можем использовать это слово, не выполнялось при демократических условиях и демократическими методами. Причины отказа от демократического планирования и коллективизма в Германии, кажется, являются и экономическими, и политическими. «Планирование» становится необходимым (это также указано в цитате выше), потому что промышленность отказывается делать новые инвестиции, которые требуют огромного капитала и которые, кроме того, чрезвычайно рискованны. Предполагаемые риски являются двоякими: политическая неопределенность, которая приводит к экономической неопределенности, и экономическая депрессия, которая ведет к распаду политической демократии.

Парламентская система может в любое время породить силы, враждебные монополистам, которые постоянно находятся под угрозой тяжелых налогов, прежде всего налогов на нераспределенную прибыль, утраты системы покровительства, «потери доверия», возможности трудовых споров. Все это приводит к хорошо известной «забастовке инвесторов», к отказу расширять предприятие, потому что политическая неопределенность может подвергнуть опасности возврат инвестиций. Политическая неопределенность порождает экономическую нестабильность. Если государство не имеет полного контроля над деньгами, кредитом и внешней торговлей, то деловой цикл не может быть стабилизирован. Спад привел бы к краху переполненной капиталом монополистической структуры. В этих условиях координация государством всех мер регламентации кажется неизбежной и необходимой.

Здесь существовала, конечно, абстрактная возможность поручить такую координацию парламенту. Немецкие профсоюзы предлагали много таких планов; французский Народный фронт и бельгийская трудовая партия разрабатывали сходные планы, а Новый курс Рузвельта частично их выполнил. Все европейские попытки завершились неудачей, а Новый курс Рузвельта частично преуспел, потому что страна была богатой, и ее резервы, выявленные лишь частично, были неисчерпаемы.

Демократическое планирование потерпело неудачу, потому что демократическое планирование должно удовлетворять потребности широких масс, и именно по этой причине демократия обязана заниматься планированием. Удовлетворить требования широких масс означает, однако, расширить или по крайней мере сохранить промышленность потребительских товаров; это неизбежно ограничивает прибыль тяжелой промышленности. Кроме того, динамика демократии такова, что одно достижение масс приводит к дальнейшим требованиям. Один пример: при демократических условиях такой сверхреакционный промышленный консерватор, как Крупп, никогда не предоставлял бы своим рабочим те уступки, которых они требовали. Они покушались бы на само его право быть хозяином в собственном доме. Таким образом, они, поскольку он боялся, переходили бы ко все более и более опасным требованиям. При тоталитарных условиях он без колебаний будет выполнять некоторые требования, потому что демократический механизм перестал функционировать.

Демократическое планирование должно координировать множество частных интересов, торговлю и ремесло, интересы мелких, средних и крупных бизнесменов, интересы крестьян, государственных служащих, рабочих. Демократия не может просто уничтожить, «причесать» неэффективного производителя и торговца. Она не может порабощать рабочих. Она не может просто перевести средний класс в пролетариат; это просто усилило бы антидемократические тенденции и способствовало бы подъему фашизма.

Демократическое планирование также расширяет власть государства; она добавляет монополию экономического принуждения к монополии политического принуждения. Чем более сильным становится инструмент, тем более он драгоценен. Монополисты могли опасаться, что, если бы демократические группы управляли государством, они стремились бы увеличить благосостояние масс и сократить прибыль монополий.

В случае Германии были и дополнительные причины: банкротство ведущих политических партий, социал-демократов и профсоюзов, которые отличались трусостью, их возглавляли некомпетентные лидеры, и они предпочли сложить полномочия, а не бороться. Мы должны помнить, что партия католического центра, никогда не являвшаяся однородной, обнаружила в 1930 г., что у нее было как реакционное крыло, так и демократическое; что политический либерализм в Германии умер много лет назад; что коммунистическая партия, со своим некомпетентным руководством, колебалась между диктатурой пролетариата, революционным синдикализмом и национал-большевизмом, и таким образом ослабляла рабочий класс. Также важно, что армия, судебная власть и чиновничество организовали контрреволюцию в тот самый день, в который вспыхнула революция 1918 г.

Правящие классы отказались отдать власть над экономикой демократии. Им демократия представлялась «разновидностью социальной роскоши», если использовать слова Карла Беккера[765] — но они без колебаний отдали всю экономическую власть тоталитарному режиму. Тиссен,[766] Кирдорф и другие оплатили долги национал-социалистической партии в 1932 г., и сегодня не секрет, что промышленность финансировала партию в прошлом; это открыто допускает «Deutsche Volkswirt».[767] Дома руководителей промышленности были открыты для Гитлера и Лея, для Геринга и Тербовена. Барон фон Шредер, владелец банковского дома в Кельне Й. X. Штейн устроили переговоры между Гитлером, Паленом и Гинденбургом 4 января 1933 г. Конечно, будет правдой сказать, что национал-социализм был не в состоянии сдержать многие из своих обещаний промышленным руководителям. Так по крайней мере казалось Тиссену, который, никогда не отличаясь проницательностью, принял за чистую монету такую ерунду, как государственные гильдии и социальную монархию. Национал-социализм скоординировал разнообразные и противоречащие друг другу виды государственного вмешательства в одну систему, имеющую только одну цель: подготовку к империалистической войне. Теперь это может казаться очевидным. В течение многих лет это не казалось столь очевидным внешнему миру, и автор испытывает некоторое удовлетворение, что уже в 1935 г. он сформулировал цель национал-социализма в следующих терминах: «Фашизм — диктатура фашистской [национал-социалистической] партии, бюрократии, армии и крупного бизнеса, диктатура над всем народом ради полной организации нации для ведения империалистической войны».[768] Как только эта цель признается, экономическая структура становится ясной. Подготовка к тоталитарной войне требует огромного расширения производства промышленных товаров, особенно промышленности средств производства, и вынуждает принести в жертву любой частный экономический интерес, который противоречит этой цели. Это предполагает организацию экономической системы, объединение всей экономики в монополистическую структуру, и, хотя мы и используем это слово неохотно, планирования. Это означает, что механизмы свободного капитализма, сомнительные даже при демократическом монополистическом капитализме, были строго ограничены. Но капитализм остается.

Национал-социализм мог бы, конечно же, национализировать частную промышленность. Но он не сделал этого и не желал сделать. Почему? Относительно империалистической экспансии у национал-социализма и у крупного бизнеса имеются тождественные интересы. Национал-социализм стремится к славе и стабильности своего правления, промышленность — к полному использованию своих возможностей и к завоеванию иностранных рынков. Немецкая промышленность была готова сотрудничать в самой полной мере. Ей никогда не нравились демократия, гражданские права,

профсоюзы и публичные дискуссии. Национал-социализм использовал смелость, знание, агрессивность промышленного руководства, в то время как промышленное руководство использовало антидемократическое, антилиберальное и антипрофсоюзное движение национал-социалистической партии, которая в полное мере развила те методы, какими можно контролировать массы и господствовать над ними. Бюрократия как всегда, шла за победившими силами, и впервые в истории Германии армия получила все, что хотела.

Таким образом в немецком правящем классе представлены четыре различные группы: крупная промышленность, партия, бюрократия, и вооруженные силы. Слились ли они в нечто единое? Является ли правящий класс одним сложным органом? Одобряется ли их правление массами? Каковы их методы массового господства? Таковы заключительные проблемы, которые мы должны рассмотреть.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НОВОЕ ОБЩЕСТВО

I. ПРАВЯЩИЙ КЛАСС

Если кто-то считает, что экономика Германии больше не является капиталистической при национал-социализме, то дальнейший вывод, что ее общество стало бесклассовым, напрашивается сам собой. Это утверждение покойного Эмиля Ледерера.[769] Краткий анализ его книги послужит введением к нашему обсуждению нового немецкого общества.

Ледерер отвергает попытки определять национал-социализм как последний оборонительный рубеж капитализма, как правление сильного человека, как восстание среднего класса, как господство армии или как господство бездарностей. Для него это — «современная политическая система, которая опирается на аморфные массы». Именно массы «выталкивают диктатора во власть и удерживают его там». Массы поэтому — деятели, а не инструменты правящего класса.

Но что такое массы? Они — противоположность классов. Они могут быть объединены исключительно эмоциями; они имеют склонность «взрываться внезапными действиями» и быть аморфными, они должны быть сплочены лидером, который может ясно сформулировать их эмоции. Как полная противоположность классов, массы образуют бесклассовое общество. Политика национал-социализма состоит в том, чтобы перевести стратифицированное классовое общество в массу, удерживая эту последнюю в состоянии бесконечной напряженности. Поскольку режим должен также удовлетворять материальные потребности масс, он осуществляет широкие публичные расходы и таким образом достигает полной занятости. Национал-социализм понимает, что «люди переполнены завистью, ненавистью к богатым и успешным». Эмоции лучше всего сохраняют свою живую силу в области внешней политики; поскольку агрессивная внешняя политика и подготовка к внешней войне предотвращают «пробуждение мышления и образование социальных групп».

Национал-социалистическое общество, таким образом, состоит из правящей партии и аморфных масс. Все другие различия устранены. «Именно на этом психологическом основании фашистская партия и была создана. Своим успехом она привлекла активные массы людей, которые находились в эмоциональном состоянии и не могли вернуться к своему прежнему образу жизни. Даже семейные связи разрушены, распыление общества является полным. Массы создают диктаторов, а диктаторы делают массы постоянной основой своего государства». Именно поэтому социальная стратификация общества имеет предельно важное значение и именно поэтому марксистская теория бесклассового общества становится настолько опасной. Национал-социализм полностью разрушил власть социальных групп и установил бесклассовое общество.

Будь анализ Ледерера верным, наше более раннее обсуждение было бы полностью ложным. Социальный империализм был бы тогда не лозунгом, заманивающим массы в ловушку, а выражением их непосредственных чаяний. Расизм не был бы заботой одних только небольших групп, но был бы глубоко укоренен в массах. Обожествление лидерства было бы неподдельным феноменом, наполовину религиозным, а не простым способом предотвращения понимания деятельности социально-экономического механизма. Капитализм, наконец, был бы мертв, так как все частные группы были бы уничтожены, а оставались бы только лидеры и массы.

Ледерер тем не менее неправ, хотя некоторые истины и могут быть отсеяны из его формулировок. Иногда чувствуется, что даже он понимает что так называемая спонтанность масс и их активная причастность к национал-социализму есть обман и что роль народа сводится к тому, чтобы служить инструментом правящей группы. Эта проблема, возможно, самая трудная из всех при анализе национал-социализма. Трудности заключаются не только в недостатке информации и непригодности социологических категорий, но также и в необычно сложном характере самих общественных отношений. Классовая структура и социальное дифференцирование не идентичны — отказ признать эту точку зрения является основной ошибкой, лежащей в основе анализа Ледерера. Общество может быть разделено на классы и в то же время не являться социально дифференцированным каким-либо иным способом. С другой стороны, бесклассовое общество может иметь острые различия.[770]

Сущность национал-социалистической социальной политики состоит в одобрении и укреплении преобладающего классового характера немецкого общества, в стремлении к консолидации его правящего класса, в атомизации подчиненных страт посредством разрушения любой автономной группы, промежуточной между ними и государством, в создании системы деспотичной бюрократии, вмешивающейся в любые человеческие отношения. Процесс атомизации распространяется частично даже на правящий класс. Он идет рука об руку с процессом дифференцирования внутри масс и внутри общества, создающего заслуживающие доверия элиты в каждом секторе. Через эти элиты режим натравливает одну группу против другой и позволяет меньшинству терроризировать большинство.[771]

Национал-социализм не создал массового человека; он завершил этот процесс и уничтожил все институты, которые могли бы ему помешать. В основном превращение человека в массового человека — результат современного индустриального капитализма и массовой демократии. Более столетия назад французские контрреволюционеры де Местр и Бональд и испанец Доносо Кортес утверждали что либерализм, протестантизм и демократия, которую они ненавидели, принесли с собой семена руководствующегося эмоциями массового человека и в конечном счете породили диктатуру меча. Массовая демократия и монополистический капитализм позволили этим семенам прорасти. Они заключили человека в тюрьму, опутав его сетью полуавторитарных организаций, управляющих его жизнью с рождения до смерти, и они начали превращать культуру в пропаганду и в совокупность выставляемых на продажу товаров.

Национал-социализм утверждает, что остановил эту тенденцию и что создал общество, различающееся не классами, а в соответствии с занятиями и образованием. Это абсолютно неверно. Фактически национал-социализм довел до высшего совершенства тот ход развития, на который он был намерен нападать. Он уничтожил все институты, которые при демократических условиях сохраняли остатки человеческой спонтанности: частную жизнь индивида и семьи, профсоюзы, политические партии, церковь, свободную организацию досуга. Распылив подчиненное население (а до некоторой степени также и правящий класс), национал-социализм не устранил классовые отношения; напротив, он сделал классовые антагонизмы более глубокими и прочными.

Национал-социализм неизбежно должен довести до крайности процесс бюрократизации, характеризующий структуру современного общества. В современной антибюрократической литературе этот термин означает нечто большее, чем численный рост государственных служащих, и особенно чиновников. Общество изображается как состоящее из свободных людей и автономных организаций, с одной стороны, и из бюрократической касты — с другой, которая получает все больше и больше политической власти. Картина неточна, поскольку общество не является совершенно свободным и небюрократическим, и при этом и общественная бюрократия — не единственный носитель политической и социальной власти.

Бюрократизация, правильно понятая, является процессом, действующим и в публичной, и в частной сферах, как в государстве, так и в обществе. Это означает, что человеческие отношения утрачивают свою непосредственность и становятся опосредствованными отношениями, в которых третьи лица, публичные или частные функционеры, более или менее надежно укрепившиеся у власти, авторитетно предписывают человеку нормы поведения. Это весьма двойственный процесс, как прогрессивный, так и реакционный. Рост бюрократии в общественной жизни не обязательно несовместим с демократией, если цели демократии не ограничиваются сохранением индивидуальных прав, но включают также и содействие определенным социальным целям. Даже в социальной сфере рост частных организаций не является полностью регрессивным. Он приносит некоторый порядок в анархическое общество и таким образом рационализирует человеческие отношения, которые иначе были бы иррациональными и случайными.

Если члены профсоюза решают изменить свои условия труда, они делают это, принимая рекомендацию своих чиновников, которым предоставляется право решать. Когда политическая партия формулирует какую-либо политику, то это делает именно партийная иерархия. В спортивных организациях машина президентов, вице-президентов, секретарей и казначеев приводит в действие подготовку к матчам и продолжение иных групповых действий. Этот процесс посредничества и деперсонализации распространяется также и на культуру. Музыка становится организованной в руках профессиональных секретарей, которым не обязательно быть музыкантами. Радио устанавливает ту точную долю культуры, которая будет переварена публикой, долю классической и долю легкой музыки, долю разговоров и долю новостей. Власть распространяет свое влияние на самые интимные отношения, на его семью. Есть организации для больших семей и для холостяков, ассоциации регулирования рождаемости, консультативные советы обеспечения семейного счастья, кооперативы потребителей, — гигантская мясорубка, изготавливающая фарш из потребителей, полагающих, что они имеют свободу выбора.

Есть, короче говоря, огромная сеть организаций, охватывающих почти каждый аспект человеческой жизни, и каждой такой организацией управляют президенты и вице-президенты, секретари и казначеи, каждая использует рекламные и информационные агентства, каждая вмешивается в отношения между одним человеком и другим, выступая как посредник. Гражданские свободы теряют многие функции, которые они имели в либеральном обществе. Даже реализация гражданских прав все чаще осуществляется частными организациями. Будь это проблема защиты в политическом процессе или защита права на труд, или борьба против несправедливого налогообложения, у среднего человека, которому не хватает достаточных средств, нет никакого выбора, кроме как доверить свои права некоторой организации. При демократических условиях такое посредничество, как правило, не нарушает его прав, так как у человека еще есть выбор между конкурирующими организациями. В тоталитарном обществе, однако, даже если его права все еще признаются на бумаге, они полностью находятся во власти частных бюрократов.

Что сделал национал-социализм, так это превратил в авторитарные органы те частные организации, которые при демократии все еще дают человеку возможность для спонтанной деятельности. Бюрократизация — это полная деперсонализация человеческих отношений. Они становятся абстрактными и анонимными. На эту структуру общества национал-социализм налагает две идеологии, которые являются абсолютно антагонистическими: идеологию общности и принцип лидерства.

1. Министерская бюрократия

Общее количество чиновников при национал-социалистическом режиме значительно увеличилось.[772] Включены в разряд государственных служащих офицеры, и рядовые кадровые военнослужащие новой постоянной армии включены в государственную службу, так же как и расширившаяся полиция (включая два вооруженных формирования СС), лидеры трудовой службы и чиновники новых экономических организаций. Кроме того, увеличивается и то, что традиционно было известно в качестве государственной службы.

[765] Modem Democracy. New Haven, 1941. P. 11.

[766] Life. 29 April 1940.

[767] DV. 1940 (14). P. 1712, 1713.

[768] Neumann. Op. cit. Р. 35.

[769] Lederer. State of the Masses. The Threat of the Classless Society. New York, 1940.

[770] На это было указано Гетцем Брифсом в его критике книги Лодере-ра; см. его книгу: Интеллектуальная трагедия // Commonweal. 25 oktober 1940.

[771] Franz Neumann. European Trade Unionism and Politics / Preface by H. J. Laski. New York, 1936 (British ed. London, 1935).

[772] О населении и оккупационной статистике за 1933 и 1939 гг. см.: WS. 1940 (20). Р. 336.