Бегемот. Структура и практика национал-социализма 1933 - 1944 гг.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«БЕГЕМОТ» ФРАНЦА НОЙМАННА — ПЕРВАЯ ПОПЫТКА СТРУКТУРНОГО АНАЛИЗА ГОСУДАРСТВА ГИТЛЕРА

«Бегемот» в исторической перспективе

Немецкий политолог, социолог и юрист Франц Нойманн (1900–1954) написал представляемую книгу (это диссертация, защищенная в нью-йоркском Колумбийском университете в 1942 г., дополненная и переизданная в 1944 г.) в эмиграции в США. Необходимость соответствовать формальным требованиям к диссертациям объясняет несколько громоздкую и неудобную для обозрения структуру текста. Несмотря на это, «Бегемот» считается до сих пор одним из важнейших трудов по анализу национал-социализма. Нойманн первым показал, что нацизм — это удивительный пример того, как демократия способна себя исчерпать, не заметив этого. Ему удалось раскрыть механику реализации чудовищной динамики (о которой писал американский дипломат Кеннан), развитой нацистами, динамики, разрушавшей все прежние ограничения и правила.

В эмиграции Нойманн оказался вследствие левых политических убеждений и своего еврейского происхождения (в 1936 г. ему удалось бежать от нацистов). В Германии он принадлежал к немарксистской Франкфуртской школе социологии. Эта школа после прихода нацистов к власти почти целиком переместилась в США (в Колумбийском университете в Нью-Йорке она называлась «Институт социальных исследований»). Наиболее известными участниками Франкфуртской школы были Макс Хоркхаймер, Герберт Маркузе, Эрих Фромм, Вальтер Беньямин, Теодор Адорно, Юрген Хабермас, Оскар Негт, сам Нойманн и другие. Эти ученые принимали активное участие в дебатах о природе национал-социализма и, таким образом, прямо или косвенно очень сильно повлияли на различные формы левого радикализма в XX веке. В частности, Нойманн отстаивал точку зрения, согласно которой национал-социализм был неизбежным следствием развития монополистического капитализма.

Влияние франкфуртцев на левых радикалов объясняется тем, что главной примечательной особенностью их доктрины было убеждение, будто капитализм неизбежно ведет к фашизму, нацизму, тоталитаризму, что капитализм, строго говоря, уже фашизм. Знаменитая формула Макса Хоркхаймера гласила: «Тот, кому нечего сказать о капитализме, должен молчать о фашизме». Марксисты Франкфуртской школы не переставали обращаться к этой ложной идее, которая вскормила столь значительную часть политических мыслителей послевоенной Европы.[1] С середины 1950-х гг., уже в ФРГ, франкфуртцы с их издательством «Suhrkamp und S. Fischer» смогли достичь своеобразной духовной гегемонии в обществе, остатки влияния которой до сих пор чувствуются в Германии, особенно в оценках нацизма. Со временем, однако, стало ясно, что их «критическая теория» во многом носила спекулятивный характер; но в свое время она была очень влиятельна, даже отчасти сама являлась инициатором иных проектов — по отношению к ней применительна знаменитая формула, высказанная Томасом Гоббсом в «Бегемоте»: «Часто пророчество является главной причиной события, которое предрекали». Мы имеем в виду «революцию» 1968 г. и последовавший за ней взрыв левого радикализма.

Понятно, что левым оценки Франкфуртской школы импонировали, поскольку соответствовали их задачам критики капитализма и теоретическим ориентирам. Собственно, «революционеры» 1968 г. в критике современного им западного общества пользовались тезисами франкфуртцев. Это важно упомянуть, поскольку «революция» 1968 г. была самым значительным кризисом самоидентификации Запада за всю его современную историю. Без нее немыслим и неконсервативный поворот рубежа 1970-80 гг., а следовательно, и нынешнее положение в мире политических идей и представлений.

Ныне значительная часть текстов франкфуртцев (по крайней мере наиболее важная) переведена на русский язык и издана, стала доступна широкой аудитории у нас в стране. Настоящая публикация — тоже шаг в направлении популяризации наиболее значительных и влиятельных некогда сочинений. Это очень напряженные и насыщенные интересными логическими и смысловыми находками тексты, без которых невозможно представить последовательность умственной, политической, моральной эволюции Запада. Несмотря на то что оценки и этой школы и в целом левых к настоящему времени по большей части устарели или требуют серьезного критического пересмотра,[2] «перепрыгнуть» через них, игнорировать их — значит упустить важное логическое звено в развитии западного мировоззрения.

Особенно важно еще раз подчеркнуть, что влияние это относится преимущественно к левым, леворадикальным мыслителям, и не только в Европе, где левые тенденции были изначально сильны, но даже и к политологам и историкам в США, где левые по-настоящему утвердились только после переезда франкфуртцев в эту страну. В частности, Франц Нойманн и его «Бегемот» прямо повлияли на Чарльза Райта Миллса, известного американского леворадикального мыслителя, автора знаменитой книги «Властвующие элиты» (1956), в которой последний резко критиковал антигуманные тенденции в эволюции власти в США. Миллс разделял взгляд Нойманна, что опасности, обусловленные монополистическим капитализмом, не ограничиваются Германией Гитлера, а угрожают и США. Миллс, по сути, использовал ту же методологию исследования общества, что и Нойманн в своей оценке нацистской Германии. В исследовании Нойманна Миллса привлекло то, что государство на новом этапе его развития рассматривалось не как «Левиафан» (так называлась книга английского философа Томаса Гоббса 1651 года),[3] т. е. очень мощная, но упорядоченная и взвешенная, оставляющая человеку некоторую толику автономии власть, а как «Бегемот»[4] (текст Гоббса уже 1682 г.), т. е. анархическая и дикая стихия борьбы всех против всех, в которой нет места ничему, кроме тотального контроля и тотальных претензий власть предержащих. Во второй книге Гоббс описывал политические условия в Англии в период хаотичного «Долгого парламента» и его приспешников. Приблизительно таким же Нойманн метафорически представлял конфликт между суверенами власти в Третьем рейхе, беззаконие и отсутствие всяких правовых норм в государстве Гитлера.

Вряд ли можно сказать, что «Бегемот» Нойманна, вернее его взгляд на природу нацизма, ныне разделяются всеми историками, за исключением немногочисленных марксистских исследователей (наподобие английского историка Тимоти Мейсона).[5] Все же Нойманн, а вместе с ним Конрад Гейден[6] и Эрнст Френкель (его монография «Двойное государство» была опубликована в 1941 г. в США) были первыми серьезными интерпретаторами национал-социализма и сильно повлияли на последующие исследования природы этого необычного феномена, очень трудно поддающегося объяснению, в силу его «неисторического» характера, совершенно выбивающегося из контекста национальной традиции.

Главная причина относительного забвения концепции Нойманна и названных авторов в том, что они обращались, скорее, к исследованию горизонтальных структур господства нацистов, а ныне исследователей больше интересуют вертикальные связи. Это и в самом деле более интересно и продуктивно, поскольку речь идет об обществе и о том, чем нацизм привлекал людей. Многочисленные изыскания отечественных и зарубежных историков, в частности немецких, являются тому подтверждением.[7] Нойманн же использовал по большей части марксистскую аргументацию в пользу доминирования в нацистской Германии различных групп влияния; он почти целиком сосредоточился на борьбе за сферы компетенции четырех главных, на его взгляд, групп — промышленных монополий, партии, вермахта и государственной бюрократии. Конечно, это давало массу возможностей для проникновения в суть происшедшего в Германии в 1933~1945 гг., но современный уровень знаний позволяет значительно расширить наши представления о механизмах власти при нацистах за счет обращения к сфере социальной истории Третьего рейха, которая несомненно имела и толику позитивной природы, помимо негативной — преследований политических противников, нацистского расизма и антисемитизма. Игнорирование этой позитивной части ведет к недооценке масштабов общественной мобилизации в условиях тоталитарного режима. Эта мобилизация была, по сравнению с демократическими западными странами, также и следствием гораздо более эффективных действий правительства Гитлера по преодолению экономического кризиса. По сути, став канцлером, Гитлер начал делать то, что рекомендовал Джон Мейнард Кейнс и что недостаточно энергично делали на Западе: при понижении биржевого курса Гитлер перешел от политики экономии к политике затрат, чтобы уменьшить бремя долгов при повышении биржевого курса. Правда, при нацистах поток затрат был направлен не на финансово-экономическую стабилизацию, а на милитаризацию.[8] Но в конечном счете это привело к практически моментальному преодолению безработицы, что выгодно отличало Германию от других стран. В частности, в США безработица была по-настоящему преодолена только после нападения японцев в 1941 г., когда начался массовый призыв в армию молодых людей.

Кроме того, фокусируя внимание исключительно на «тоталитарной монополистической экономике», Нойманн не учел значение и динамику других общественных институтов при нацистах — семьи, церкви, науки, средств массовой информации, а также полиции, юстиции. Но эта критика не является принципиальной, поскольку Нойманн дал сильнейший импульс развитию историографии в нужном, принципиально верном направлении. Просто его нужно было наполнить дополнительным содержанием, расширить круг «суверенов» и горизонтальных и вертикальных структур.

Представляется, что современную западную историографию нацизма постигла другая опасность — игнорирование масштабов манипулирования сознанием масс в условиях тоталитарной системы. Эту опасность Нойманн понимал лучше современных историков. Так, современные западные ученые обществоведы (особенно немцы) усиленно культивируют концепцию коллективной вины немцев за происшедшее. Например, немецкий историк Гётц Али даже ввел нелепое, как кажется, обозначение для национал-социализма «Zustimmungsdiktatur» («аккламационная диктатура»),[9] т. е. диктатура, которая была единодушно принята и одобрена немцами, а американский публицист Дениэл Гольдхаген называл немцев не иначе как «Hitlers freiwillige Helfer» («Добровольные помощники Гитлера», так называлась его книга; причем показательно, что в числе ответственных за холокост у него оказалась даже католическая церковь).[10] Еще более радикальную позицию в утверждении коллективной вины немцев занимали Александр и Маргарет Митчерлих в книге, получившей широкую известность на Западе, с характерным названием «Неспособность скорбеть».

Конечно, это крайности ложной политкорректности на потребу каких-либо политических установок. Истина где-то посередине между точкой зрения Нойманна и взглядами современных западных авторов.

Принципиальная значимость концепции Нойманна

Нойманн по своему основному роду деятельности прежде всего юрист, поэтому его внимание было сосредоточено главным образом на правовой практике и принципиальных переменах в этой сфере государственной власти. Выбор оказался удачным. Нойманн почти одновременно с другим немецким эмигрантом, тоже юристом, Эрнстом Френкелем обратился к такой постановке вопроса. Френкель до 1938 г. также был адвокатом в Берлине; он имел возможность оценить правовую практику гитлеровского государства, которое называл «двойным государством». По его оценке, в секторе власти, который был жизненно важен для расширения тоталитарных претензий режима, ни объективно, ни субъективно не существовало никакого права; в этой сфере юридических норм не было, там царили «мероприятия». В сфере же гражданского права некоторые старые нормы продолжали существовать параллельно вновь созданным нацистским юридическим нормам. Нужно признать правоту Френкеля: без определенной толики права современное государство вообще не может существовать. Но упомянутые нормы были актуальны лишь в той мере, в какой они были допустимы по политическим соображениям и практическим потребностям. Право решающего голоса в этом процессе принадлежало нацистской диктатуре, которая практиковала разделение компетенций на субсидиарной основе. Правда, нацисты по возможности воздерживались от юридических новшеств в сфере экономики. Френкель, однако, подчеркивал, что нет оснований считать, будто нацисты были агентами крупного капитала (как утверждает марксистская историография) — скорее, при Гитлере таким образом реализовывался примат политики. Хотя нацисты и признавали частное предпринимательство важной формой мобилизации творческих сил народа, они оставляли за собой право определять, кто может пользоваться этим правом, а кто — нет. От опасности оказаться вне закона и общества не был застрахован никто: на задворках юридических норм нацистского государства постоянно маячил призрак политической целесообразности. «Полная резервация за политикой преимущественного положения характеризовала всю нацистскую правовую систему».[11]

Франц Нойманн, напротив, не считал, что в Третьем рейхе было единое право и единая власть фюрера, он категорически возражал против мнения Френкеля. В отличие от оценок последнего, Нойманн считал, что право и закон при нацистах были только «техническими правилами», регулируемыми волей фюрера и сами по себе не имевшими правовой обязательности. По Нойманну, в Третьем рейхе царило перманентное чрезвычайное положение.

Ф. Нойманн справедливо отмечал, что конституция — это не просто юридический документ, но и социальный миф, имеющий мобилизационное значение, но только не в Германии, которая после войны внутренне не приняла демократию и правопорядок, с ней связанный. Нацисты этим и воспользовались — Нойманн писал, что в нацистской Германии безраздельно царили хаос, беззаконие и анархия, это подчеркивалось самим названием книги. Немецкое общество, на его взгляд, было разделено на четыре группы, каждая из которых действовала на основании принципа фюрерства и обладала собственной законодательной, исполнительной и судебной властью: партия, высшая бюрократия, вермахт и монополисты. Руководство этих четырех «тоталитарных организаций» иногда шло на компромиссы и соглашения друг с другом. Компромиссы, однако, никак не кодифицировались и не приводились в соответствие с нормой, но реализовывались непосредственно. Нойманн указывал, что Гитлер, хотя и обладал несомненным суверенитетом, единолично принимал только самые важные и существенные решения; правда, и в этих случаях ему приходилось идти на компромиссы. Культ Гитлера служил тому, чтобы скрыть такое положение дел, так как кроме харизматического фюрера не было никакой инстанции для того, чтобы координировать или упорядочивать борьбу между властными группами. Собственно, напряженная борьба между этими группами и была причиной динамики государства и его институтов в Третьем рейхе. Эта динамика регулировалась фюрером. Когда же центральная фигура этой структуры утеряла свою интегрирующую силу и возможности, то вся система рухнула.

Приведенные выше суждения Френкеля и Нойманна лишь внешне противоречат друг другу; оба признавали дуализм нацистской властной машинерии и параллельное существование власти и общества, правовой традиции и попыток ее реформировать. Взгляды обоих выдающихся и оригинальных аналитиков имеют не столько разную природу, сколько разные углы зрения на нацистское государство и его правовую систему. При современном состоянии историографии столь разные взгляды на нацизм гармонично дополняют друг друга и делают всю систему власти при нацистах более понятной. Более того — нынешнее положение нацизма в немецкой историографии, в частности спор «интенционистов» и «функционалистов», невозможно представить без «Бегемота» Нойманна и его дискуссии с Френкелем.

Вероятно, следует напомнить суть этого спора. В отношении еврейского вопроса и холокоста существует так называемое «функционалистское» направление, идея которого сводится к тому, что все антисемитские эксцессы нацистов родились сами собой из практики нацистского антисемитизма во время войны. Функционалистам противостояли «интенционалисты» (от слова intentio (лат.) — намерение), т. е. историки, считающие, что массовые убийства евреев были запланированными. В отличие от функционалистов, интенционалисты сводят холокост к намерениям Гитлера, т. е. к идеологически обоснованной политике. Самой значительной фигурой среди функционалистов был Мартин Бросцат, который в своей книге «Государство Гитлера» (1969) обосновал позиции этого направления. Левые в свое время критиковали Бросцата за то, что он утверждал, будто массовые убийства евреев не планировались, как не планировалась и законодательная дискриминация евреев — все это родилось само собой из сущности нацистского режима. Похоже, однако, что точка зрения Бросцата близка к истине: в 1946 г. тюремный психолог спрашивал министра внутренних дел В. Фрика, как дело дошло до массовых убийств евреев, и тот отвечал, что при разработке Нюрнбергских законов никто и не помышлял о массовых убийствах, все вышло само собой.[12] И правда странно, что ни бюджета, ни плана, ни соответствующих распоряжений по реализации трудной и дорогостоящей операции обнаружить не удалось, а ведь немцы — народ аккуратный, и какие-либо документальные следы финансирования огромных масштабов предприятия в бухгалтерской отчетности обязательно должны были сохраниться.

Интересно, что сам Нойманн, будучи евреем, высказывался в том смысле, что антисемитизм в практике нацизма носил совершенно подчиненный характер, в отличие от оценок современных западных историков. Более того, в первых послевоенных публикациях Нойманн неоднократно писал, что антисемитизм совершенно не присущ немцам. Правда, впоследствии, под влиянием ужасных свидетельств о происшедшем в лагерях, он пересмотрел свое мнение об этом качестве немецкого народа.

В ФРГ анализ Нойманна и Френкеля был признан по-настоящему значимым и адекватным не сразу после войны, а значительно позже, по той причине, что он не соответствовал общественным настроениям в Германии, долгое время находившейся во власти мифа — видимости монолитного фюрерского государства, которое изображали абсолютно всесильным, идеально строго организованным по вертикали. Эту же иллюзию разделяла и отечественная историография, изображавшая рационально злодейски организованную тотальную империю насилия. Такая оценка ныне представляется совершенно неверной — кажется странным, что вслед за Пойманном историки не увидели очевидного: ведь нацисты не осмелились сделать того, что сделал Ленин, одним махом заменив весь личный состав министерства юстиции, а затем полностью преобразовав право согласно потребностям диктатуры. Обе диктатуры, однако, роднит презрительное отношение к праву как таковому.

Мотивацию, представления и потребности, которыми руководствовались и оправдывались нацистское право и советское право, нетрудно понять: например, в перенаселенных советских городах большую социальную проблему составляли алкоголизм и хулиганство, поэтому чекисты, не обращая внимания на законы, выдвинули на первый план идеологические цели. «Революционное сознание» (в Советской России) или «расовое сознание» (в нацистской Германии) оттеснили право на задний план — в таких условиях получила развитие практика вынесения судебных приговоров по аналогиям, закон стал иметь обратную силу, подчеркивалась объективность вины и ее преимущественное право перед субъективностью доказательства. Государственные органы использовали в своих целях общественное недовольство социальными проблемами, поэтому в советских и нацистских условиях право находилось в тени чрезвычайных полномочий полиции — ЧК или гестапо. Обе системы практически не делали различий между бытовыми и политическими преступлениями (по крайней мере в судебной практике и в лагерях к «политическим» относились хуже). Сталин пытался создать впечатление полной законности своего режима, но при этом мнимых или настоящих врагов он преследовал несравненно более жестоко, чем Гитлер.[13] В Германии не осуществляли варварской индустриализации, как у нас в стране, и не проводили показательных процессов «врагов народа», зато вся негативная активность нацистского режима была нацелена на евреев, а во время войны — на противников.

Борьба компетенций, институционный дарвинизм — важнейший признак государства в Третьем рейхе

По существу Нойманн первым увидел самое важное — Третий рейх совершенно порвал со старой немецкой правовой традицией и четкой практикой разделения властей и регулирования компетенций, чем так ярко отличалась прусская традиция. Дело в том, что Гитлер при создании нового государства — как и при создании партии — руководствовался мыслью, что и государство должно строиться на точно таких же командно-самовластных началах отдельных управленческих структур. Но поскольку природа одного и другого института совершенно различна, то рецепты успеха, сопутствовавшего ему при создании чрезвычайно динамичной и мощной партии, были совершенно непригодны при государственном строительстве. Последнее было несравненно более сложным делом, чем создание партии, поскольку приходилось иметь дело с уже сложившимся институтом, который нужно было не создавать заново, а перестраивать и приспосабливать к новым задачам. В конечном счете следует признать, что «люди государства» в Третьем рейхе не смогли преодолеть влияния «людей партии» и СА: они отчаялись преодолеть анархию компетенций и отсутствие каких-либо правил игры однопартийного государства, которому было присуще безусловное повиновение воле фюрера. Иными словами, старая немецкая авторитарная традиция была прервана нацистским государством и никакой преемственности между ними нет.[14] Эта точка зрения стала общепринятой только относительно недавно, но первым на это свойство Третьего рейха указал именно Нойманн.

Интересно, что Нойманн, будучи левым мыслителем по своим убеждениям, осознавал важность и значимость немецкой традиции, особенно прусского наследия, у людей его поколения это понимание было просто в крови. Как отмечал в свое время Фридрих Мейнеке, у прусского государства со времен Фридриха Вильгельма I и Фридриха Великого было две ипостаси. Одна из них была способной к восприятию и культивированию гуманизма, а другая — противоположного свойства. Но и неоднократно осужденный и проклятый прусский милитаризм также имел свою позитивную ипостась — железное чувство долга, аскетическая простота понятия служения, дисциплина характера.[15] Именно к этому мнению склонялся и Нойманн, полагая, что вследствие именно прусского наследия «армия — единственная организация в Германии, которая знает как сохранить свою самостоятельность от партийного вмешательства». В самом деле, армия в Третьем рейхе была едва ли не единственной возможностью «внутренней эмиграции».

Нойманн ясно показал, что чиновная клика кайзеровских времен рассчитывала после 1933 г. вернуть себе утраченные в республике позиции, но эти ожидания не оправдались, поскольку в борьбе компетенций и противостоянии людей партии и людей государства Гитлер отдавал предпочтение первым. Государство в Третьем рейхе уже не исполняло присущей ему роли регулятора интересов различных общественных групп, оно само стало одной из групп влияния. Тактика Гитлера в отношении государства состояла в том, что после своего утверждения в качестве главы государства он долгое время делал вид, что бессилен против динамики и энергии НСДАП и СА. На самом же деле это был хитрый маневр, Гитлер охотно и сознательно поощрял этот активизм и инициативы или по крайней мере терпел их. Подобная тактика Гитлера привела к нацистской унификации государства в таких масштабах и с такой скоростью, каковых никто не ожидал. Ханна Арендт остроумно сравнила эту унифицированную нацистами государственную власть с внешней оболочкой луковицы, которая закрывает более горькие и жгучие ее слои.[16] Традиционный государственный аппарат в такой «луковице» представляет внешний слой, а внутренние слои ее — это постоянно растущий аппарат власти партии, развивавшейся и усиливавшейся вплоть до 1945 г. Иными словами, государство при нацистах было скорее не аппаратом исполнения государственной политики, а правовой процедурой, которой в принципе старались придерживаться, но как только возникала какая-либо потребность нарушить эту процедуру (обнажить новый слой «луковицы»), тогда создавались соответствующие компетентные органы, которые действовали исключительно по собственному произволу.[17] В итоге, в соответствии с точкой зрения Нойманна, нацистская диктатура представляет собой мешанину отдельных групповых и частных интересов, реализация которых была поставлена в зависимость от интересов квазинациональной общности и ее целей, — таким образом, всякое социально обоснованное сопротивление системе было исключено этой круговой порукой.

Гитлер верно почувствовал, что народу, государству и экономике нужны импульсы в преодолении застоя после кризиса. Первоначальная действенность всех гитлеровских начинаний была увеличена решительностью, с какой отдавались необходимые распоряжения, и динамикой (хотя часто и бестолковой), которой были отмечены действия нацистских властей. Ко всему прочему инстинкт, выказанный Гитлером при захвате власти, теперь дополнился его бесспорной способностью представлять власть.[18] Это отчетливо видно даже на документальных лентах того времени, запечатлевших целые спектакли, которые умело разыгрывал Гитлер, изображая «отца» нации или весьма впечатляюще представляя власть. Легко себе представить, какое впечатление это производило на простой народ, который жаждал мессии, способного избавить от всех напастей. Миллионы нормальных простых людей поверили в Гитлера и его государство и оказались обманутыми в своей вере, ибо в целом режим преследовал прежде всего свои собственные цели.

Гитлер считал, что главной целью и смыслом нового государства должно быть сохранение и дальнейшее развитие расовой общности в физическом и духовном смысле, а также обеспечение свободного развития каждого полноправного члена этого сообщества и пробуждение сил к созидательному творчеству. «Задачей истинно народного государства, — писал Гитлер в „Майн кампф”, — является написание мировой истории, в этом процессе расовый вопрос должен занимать доминирующее положение».[19] Для Гитлера государство и нация, нация и социализм были идентичны, он стремился к тотальной общности, динамично рвущейся к имперским целям и положению: «Тот, кто любит свой народ, должен доказать это жертвой. Национального чувства, восходящего к выгоде, не существует. Национального чувства, которое охватывает только определенные классы общества, — тоже. Распространенный в наше время страх перед шовинизмом — это признак импотенции».[20]

Новое нацистское государство носило тоталитарный характер, как и в СССР. Тоталитаризм вообще был совершенно новым политическим явлением в истории Европы, он в корне отличался от старого имперского и авторитарного государства. Необходимо отметить, что Франц Нойманн, наряду с Ханной Арендт, Эрнстом Френкелем и Карлом Фридрихом, в значительной степени содействовал оформлению теории тоталитаризма. По сути, «Бегемот» уже содержит основные наблюдения над системой тоталитаризма, эти наблюдения его последователям нужно было только развивать. Теория тоталитаризма носит более политологический, а не исторический характер, поскольку отвергается многими серьезными историками. Но значимость ее в преодолении нацизма, национальном немецком покаянии за него неоспорима, и влияние Нойманна на этот процесс — тоже. Важно подчеркнуть, что покаяние за совершенные нацистским режимом преступления ослабило стремление немцев отстаивать достоинство немецкой культуры и относиться более-менее безразлично к влияниям извне. По сравнению с Францией это сразу бросается в глаза. Понятно, почему Германия стала самой американизированной из стран Европы.[21] Такое безразличие кажется чреватым последствиями, поскольку, как формулировал немецкий философ Михаэл Квандт, «Zukunft braucht Herkunft» («Будущее нуждается в происхождении»). Еще лучше описал такую ситуацию экс-канцлер ФРГ Гельмут Шмит: «Стараниями историков галерея портретов немецких политиков прошлого превращена в альбом с портретами преступников».

За тоталитарной политикой скрывались неведомые до того представления о политической реальности и власти вообще. Причиной этих необычайных свойств тоталитарной власти была, как это ни странно звучит, массовая демократизация, которая по-новому и весьма эффективно легитимировала насилие, унификацию общества, бесконтрольный характер власти. Одна из первооткрывателей феномена тоталитаризма — Ханна Арендт — указывала, что своеобразие тоталитарной формы государства обусловило возникновение до тех пор неведомой психологической ситуации, когда под воздействием тоталитарной машинерии человек впадает в состояние полного одиночества перед лицом всемогущего и бесконтрольного государства и его многочисленных проявлений. Это одиночество и покинутость и составляют главную примету тоталитаризма.[22] Тоталитарное государство составляет противовес либеральному государству и является завершенным выражением этого противопоставления. Нацистское тоталитарное государство было фюрерским и расовым, с весьма важными элементами современного социального государства, что придавало ему особую привлекательность в глазах немцев, по крайней мере до начала войны. Тоталитарный характер государства, однако, не означал непременной его эффективности, даже и сама тотальность государства оказалась на поверку фикцией во многих отношениях. Гитлер в 1932 г. говорил об инфляции законов, но подлинная инфляция законов началась после 1933 г.: начиная с Закона о чрезвычайных полномочиях правительства от 24 марта 1933 г. (с этого момента законы могли приниматься правительством без рейхстага); до 8 мая 1945 г. было выпущено 8000 законов и распоряжений,[23] которые часто противоречили друг другу. Во время войны утверждение новых законов прекратилось — так, в 1944 г. было выпущено лишь два закона, но зато вышло 206 распоряжений, имеющих силу закона. Очевидно, что при такой юридической практике даже верные партии юристы вынуждены были прибегать к импровизации в угоду тем или иным группам интересов в борьбе за все новые сферы компетенций в ходе бесконтрольного и беспрецедентного для немецкой правовой традиции «институционного дарвинизма».

[1] Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М., 1998. С. 410.

[2] См., например: Готфрид П. Странная смерть марксизма. Европейские левые в новом тысячелетии. М., 2009. Passim.

[3] «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского». 1651.

[4] «Бегемот, или Долгий парламент», этот забытый за давностью лет текст Гоббса обнаружил и впервые идентифицировал, откомментировал и опубликовал в конце 1930-х гг. немецкий социолог Фердинанд Теннис. Термин «Бегемот» Гоббс применял к догосударственному состоянию общества. Само слово «бегемот» взято из еврейской эсхатологии и означает чудище, несущее хаос и разрушение всякого порядка и организации.

[5] К примеру: Arbeiterklasse und Volksgemeinschaft. Dokumente und Ma-terialien zur deutschen Arbeiterpolitik, 1936–1939. Opladen, 1975; Nazism, Fascism, and the Working Class. Essays by Tim Mason. Cambridge, 1995.

[6] Гейден К. История германского фашизма. М., 1935.

[7] См.: Kershaw I. Der NS-Staat. Geschichtsinterpretationen und Kontroversen im Uberblick. Reinbek bei Hamburg, 1999. Passim.

[8] Ференбах О. Крах и возрождение Германии. М., 2001. С. 92.

[9] Aly G. Hitlers Volksstaat Raub, Rassenkrieg und nationaler Sozialismus. München, 2005. Passim.

[10] Goldhagen D. J. Hitler’s willing executioners. Ordinary Germans and the Holocaust. New York, 1996; Goldhagen D. J. Die katholische Kirche und der Holocaust. Eine Untersuchung uber Schuld und Suhne. München, 2002.

[11] Fraenkel Е. Der Doppelstaat. Recht und Justiz im Nationalsozialismus. Frankfurt a. Main, 1984. S. 94–96.

[12] См.: Smelser R., Syring Е., Zitelmann R. (Hg.). Die braune Elite II. Dusseldorf, 1993. S. 85.

[13] Kershaw L, Lewin М. (ed.). Stalinism and Nazism. Dictatorship in Comparison. Cambridge, 1997. Passim.

[14] Cp.: Rebentisch D. Führerstaat und Verwaltung im Zweiten Weltkrieg. Verfassungsentwicklung 1939–45. Stuttgart, 1989. Passim.

[15] Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Betrachtungen und Erinne-rungen. Zurich, 1946. S. 23.

[16] Arendt H. Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft. S. 606.

[17] Ср.: Buchheim Н. Anatomie des SS-Staates. Bd 1. Olten, 1965. S. 28.

[18] Cp.: Fest J. Das Gesicht des Dritten Reiches. München, 1964. S. 69.

[19] Hitler A. Mein Kampf. Bd 1. S. 60.

[20] Ibid. S. 65–66.

[21] Бергер Питер Л, Культурная динамика глобализации // Бергер П., Хантингтон С. (ред.). Многоликая глобализация. Культурное разнообразие в современном мире. М., 2004. С. 18.

[22] Ср.: Arendt Н. Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft. S. 750.

[23] Maser W. Deutschland. Traum oder Trauma. Kein Requiem. München, 1984. S. 397-