«История крестовых походов»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Первыми жертвами, особенно в долине Рейна, стали евреи. О злосчастных и трагических эпизодах похода бедноты нам хорошо известно благодаря еврейским авторам того времени, в частности историку Соломону бар Симеону, сообщающему о письмах, которые иудеи Французского королевства послали единоверцам Швабии и Рейнской области, предупреждая о движении этих ненасытных толп, идущих без или почти без съестных припасов, возбуждаемых странными мистическими порывами, которые никто не способен контролировать, и открыто выражающих мстительную нетерпимость. Подстрекатели заявляли, что евреи повсюду угнетают бедняков, а также, используя доводы из совсем другого ряда и более лживые, обвиняли иудеев Святой земли в сговоре с мусульманами против христиан. Говорили даже, будто евреи подожгли церковь Гроба Господня, чтобы ограбить ее и захватить священные сосуды. Другие легенды, неведомо как распространявшиеся, утверждали, что гонения, предпринятые каирским султаном аль-Хакимом, ему якобы посоветовал устроить беглый монах по имени Роберт, обманутый орлеанскими евреями: он предостерег султана, что, если тот не разрушит храм, христиане захватят его царство[24].

Однако по всем рассказам видно, что эти мятежники и массовые убийцы были готовы наброситься и на любого богача, в частности на финансистов, особенно на ростовщиков — как евреев, так и христиан[25]. Они сообщают, что в немецких землях нищета и социальный протест были такими, что к паломникам, нападавшим на города, присоединялись сельские бедняки. Побоища иногда удавалось избежать, если стороны приходили к соглашению о продаже зерна и хлеба по приемлемым ценам и о выдаче немалых денежных сумм. Петр Пустынник в Трире передал евреям письмо из Франции, рекомендовавшее им продавать беднякам хлеб, не слишком взвинчивая цену.

Эту нетерпимость, какую проповедовали монахи и священники — маргиналы среди белых клириков, не разделяло белое духовенство городов в долине Рейна. При первых признаках опасности Иоанн, епископ Шпейерский, открыл иудейской общине ворота своего дворца и официально объявил, что грабителям и массовым убийцам будут отрубать руку. В Майнце евреи, преследуемые паломниками и бедными крестьянами, укрылись в жилище епископа Ротхарда, который собрал их на террасе, укрыв от глаз преследователей, и тщательно спрятал деньги, которые эти несчастные доверили ему, чтобы по наступлении мира вернуть (это было 18 или 20 мая 1096 г.). Но бешеная банда во главе с Эмихо Лейнингенским взломала замки, разорила покои, перебила всех, евреев и христиан, кто попался ей на пути, и скрылась, нагруженная добычей. Весть об этом дошла до Кельна, где евреи успели укрыться в домах сочувствующих христиан, а потом епископ поселил их в безопасные места в некоторых из своих окрестных деревень.

Чем дальше продвигались бедняки, тем больше их было, тем большей редкостью оказывались деньги и съестное и тем более смелыми и дерзкими становились они сами, сознавая свою многочисленность. Они захватывали урожаи на полях или на ригах и штурмовали города, обнесенные стенами. В городе Мерзебурге, еще в Германии, люди Готшалька, встретив хороший прием, несколько дней жили мирно, набираясь сил, но маленькая группа «грубых, безрассудных, невоспитанных и необузданных людей», напившись и подбадривая друг друга громкими криками, начала слоняться по улицам, грабить что попадется под руку, даже забирать мясной скот и убивать тех, кто оказывал им сопротивление.

Миновав имперские земли, бедняки оказались в совсем чужих странах, языка которых они не знали, и их так называемое паломничество выродилось в войну за выживание. «Придя в Бугрию, они подошли к Белграду и нашли город совершенно пустым, потому что все бежали. Потом они за восемь долгих переходов дошли до Ниша и увидели, что этот город очень трудно осаждать: он хорошо защищен высокими башнями и крепкими стенами; внутри был весьма большой гарнизон, и немало добрых людей, и большое изобилие оружия и провизии. Петр Пустынник и его люди перешли мост над водным потоком перед городом. Потом, так как им не хватало пищи, Петр послал гонцов к правителю города и вполне смиренно попросил, чтобы он и его люди, паломники на службе Божьей, могли купить пищи по разумным ценам». Входить в город им запретили, они выдали заложников, всю ночь пировали, а на следующий день заложники были им возвращены. «Но гляньте, как дьявол показывает хвост, вредя добрым делам: в этом походе участвовали Tyois[26], и были они весьма безрассудны и весьма злобны. У всего двоих из них накануне вечером случилась ссора с купцом. Tyois собрались в количестве до сотни и из мести захватили семь мельниц, стоявших близ городского моста, и немедленно их сожгли. Правитель Ниша сразу же поднял весь город и вывел наружу конных и пеших. Приблизившись к войску, они встретили злодеев Tyois, погнались за ними и всем отрубили головы. В арьергарде войска они нашли телеги и повозки, нагруженные больными, старухами и детьми, которые не могли быстро ехать; довольно многих из них они убили»[27].

К Константинополю крестоносцы подошли беспорядочной толпой и в плачевном состоянии. 1 августа 1096 г. Петр Пустынник был принят Алексеем I Комнином, но больше ни одному из вождей входить в город не разрешили. Эти люди так и не увидели в Константинополе ничего из его великолепия, церквей и священных реликвий. Их было так много, что они внушали страх. Им велели расположиться за городскими стенами, разделившись на две группы: одним — на берегу Черного моря, на самом севере, другим — на берегу Мраморного моря, далеко на юге. Поскольку греки, которые отваживались с ними торговать, унижали их и дурно с ними обращались, а иногда снабжали их так же плохо, как в худшие моменты похода, они принялись грабить зерновые амбары, поля и фруктовые сады, сначала — чтобы прокормиться, а вскоре — и чтобы поживиться добычей в богатых домах и окрестных храмах. «Они вели себя до крайности дерзко, били по стенам дворцов кирками, всё поджигали, срывали свинец и медь с церковных кровель, чтобы перепродать грекам»[28].

Константинопольские императоры и греки раньше, особенно в течение XI в., уже видели группы паломников, которые проходили через страну, не провоцируя столкновений. Тех было меньше, и они, возглавляемые своими епископами, сеньорами или хорошими проводниками, не выглядели бедолагами, ищущими хлеба. Чиновники императора ограничивались тем, что сопровождали их, чтобы защищать; города не закрывали перед ними ворот, а купцы продавали им съестное по честным ценам. Но летом 1096 г. появление такой массы бедняков, изнуренных долгой дорогой и ничего не имеющих, быстро вывело греков из терпения. Командиры первых гарнизонов, сначала попытавшись договориться с паломниками и назначить им в сопровождение отряды наемников, куманов или печенегов, были вынуждены отступить и дожидаться подкреплений. Лишь потерпев поражение от армии греческого полководца Никиты, участники похода, прибывшие к Софии в самом плачевном состоянии, без продовольствия и без всякой надежды его достать, были вынуждены пойти на суровые условия, согласившись продолжить путь под неусыпным контролем императорских войск и не задерживаться ни перед одним городом больше трех дней.

7 августа греческие корабли высадили их на азиатском берегу, и их собрали в огромном импровизированном лагере, в Цивитоте (сегодня, несомненно, Херсек), куда им регулярно поставляли продукты — возможно, ожидая, пока к ним присоединятся армии баронов. Их вожди не могли найти общего языка и от безделья ссорились. Некоторые ватаги ходили к туркам, нападая на крепости и поселения. Группа людей, вооруженная вилами и двулезвийными топорами, дошла до стен Никеи, грабя сельскую местность, сея страх, насилуя женщин, убивая мужчин и детей. Но когда, нагруженные тяжелой добычей, они осадили один замок султана, то вскоре остались без пищи и еды и в окружении сильной армии; им пришлось сдаться, и их отправили в рабство в дальние провинции Центральной Азии.

Оставшиеся в лагере, изнемогая от долгого ожидания, рискнули двинуться в Иерусалим. В их рядах насчитывалось около сотни рыцарей с боевым опытом, но, не имея ни конвоя, ни проводников, они шли наугад, и первые же набеги турок становились для них неожиданностью, они гибли на месте или обращались в бегство. Анна Комнина, не преминув напомнить, что ее отец-император лишь неохотно отпустил их, пишет: мертвых, павших от меча арабов, было так много, что, когда собрали все трупы, лежавшие повсюду, из них сложили «не холм, не бугор, не горку, а огромную гору, необыкновенную по высоте и толщине; вот какой курган костей они набросали»[29].

Турки взяли значительное число пленных, тоже обрекая их на участь оказаться на рынках рабов в Антиохии или Алеппо и даже в Персии — в Хорасане. «Взятых живыми делили, как овец: одни послужили мишенями лучникам, других продали, как скот»[30], кроме того, «они поражали мечом слабых и больных, пожилых женщин, грудных детей, оставляя в живых только девушек, черты и красота которых производили на них впечатление; уводили они и мальчиков, которые были еще безбородыми и имели красивые лица»[31].

Две-три тысячи выживших вернулись во временный лагерь, близ полуразрушенной крепости, где скоро стало недоставать пищи и воды: «Наши так страдали от жажды, что отворяли вены своим лошадям и ослам, чтобы пить их кровь. Другие бросали пояса и тряпки в отхожие ямы и выжимали из них жидкость себе в рот; некоторые мочились в горсть товарища и потом пили; иные копали землю, чтобы найти влажную почву, ложились и рассыпали эту землю у себя на груди»[32].

В начале октября 1096 г. император, который несколько раз осведомлялся о них и пытался убедить их отказаться от их замыслов, прислал флот, разоружил их и поселил под Цивитотом, чтобы они дожидались баронов. Первый отряд — Готфрида Бульонского — подошел только 23 декабря, через три месяца, то есть пять месяцев эти бедные люди оставались одни, никаких воинов при них не было.

ДОЛГИЙ ПЕРЕХОД БАРОНОВ

Первые бароны тронулись в путь только летом 1096 г. Слово «барон» в ту эпоху не имело точного значения, и почему выбрали его — неизвестно, но эти люди, бесспорно, не были ни изгоями в своих семьях, ни даже младшими сыновьями. Было собрано четыре армии, все командующие которыми принадлежали к владетельным князьям, из самых могущественных и богатых во Французском королевстве и в империи. Все они выступили в поход в сопровождении приближенных, а также множества крупных вассалов: Готфрид Бульонский — со своим братом Балдуином Булонским, кузеном Балдуином Бургским, Балдуином II де Эно, графом Рено Тульским, его братом и многочисленными сеньорами. Раймунд IV Тулузский — с виконтом Гастоном Беарнским, Жераром Руссильонским и Гильомом V де Монпелье, который дважды побывал в Иерусалиме как паломник. Роберт II Нормандский, чтобы получить возможность отправиться в поход вместе с шурином Стефаном Блуаским и многочисленными вассалами, за десять тысяч марок серебра уступил брату свои права на Нормандию сроком на пять лет. Добавим к ним Боэмунда Тарентского, графа Тарента и Бари, с племянником Танкредом Готвильским и знатными вельможами из Южной Италии во главе с Ричардом Салернским, Робертом из Потенцы и Готфридом из Россиньоло.

Многие переплавили свою золотую и серебряную посуду. Готфриду Бульонскому это путешествие на Восток обошлось в целое состояние: он заложил свое графство Бульон за гигантскую сумму в триста марок золота и триста марок серебра, а за деньги, которые нигде не указаны, уступил права на несколько городов епископу Верденскому. Вассалы отдавали в заклад свои земли, часто достававшиеся ближайшим монастырям, где монахи давали им больше гарантий и взимали меньшие проценты, чем профессиональные ростовщики[33].

Готфрид Бульонский, Балдуин Булонский, их кузен Балдуин Бургский и Балдуин II де Эно покинули замок Бульон 10 августа 1096 г. в сопровождении нескольких крупных вассалов. Из городов на Рейне они за двадцать пять дней дошли до Венгрии, страны, где до сих пор паломникам оказывался хороший прием. Но у короля Кальмана Венгерского и его приближенных сохранились настолько плохие воспоминания о катастрофическом нашествии бедняков, что все гарнизоны усилили, ворота городов заперли, а рынки с их приближением пустели. Вожди и их люди потратили на переговоры более трех недель. В Тульне-на-Дунае Готфрид Бульонский был вынужден оставить в заложниках Балдуина Булонского, его жену и детей, которые будут освобождены позже. Потом он и его отряд в сопровождении византийских эмиссаров и с наемниками императора впереди беспрепятственно дошли до Константинополя 23 декабря 1096 г., после более чем четырехмесячного перехода.

Боэмунд, граф Тарента и Бари, узнал о выступлении лотарингцев, когда осаждал Амальфи. В большой спешке, словно желая их опередить, он собрал большой отряд воинов, взяв с собой племянника Танкреда Готвильского и нескольких графов с Сицилии. В октябре 1096 г. эти итальянские норманны, выйдя из Бари, за несколько переходов пересекли море и к Рождеству были уже у греков, в Кастории. После рискованной переправы за их продвижением пристально следили армии императора, и в Константинополь они прибыли только в начале апреля 1097 г., тоже через четыре месяца после выступления и на четыре месяца позже Готфрида Бульонского.

Раймунд IV Тулузский, которого двое хронистов называют вождем крестоносцев по назначению папы и который, если верить другим, взял с собой крупнейший контингент опытных воинов, собрал не только своих вассалов. За ним последовали многие лимузенцы, беарнцы, а потом и провансальцы. Через Прованс они вышли в Пьемонт, потом в Венецию, а далее, как рассказывает Раймунд Ажильский, его приближенный и мемуарист, пошли плохими дорогами Словении, «сорок дней не видя ни животных, ни птиц, постоянно двигаясь в таком плотном тумане, что могли при малейшем движении коснуться его и натолкнуться на него». Им не было с кем говорить на землях этих народов, «столь грубых и диких, что они не желали ни иметь с нами никакого дела, ни предоставлять проводников; укрываясь в своих бургах и замках, они без конца беспокоили нас, устраивали нам ловушки в тесных проходах, подстерегали арьергарды и команды фуражиров. Они убивали ослабевших мужчин, старух и недужных, следовавших за армией на некотором отдалении»[34]. Словно заблудившиеся, иногда теряя путь, они искали побережье и нашли его в Скутари, где граф Раймунд сделал «королю славян» столько прекрасных подарков, что ему разрешили купить всё, чего недоставало людям. Из Диррахия, первого большого города Восточной Римской империи, они двинулись прямо во Фракию по одной из самых красивых дорог на Балканах.

В свою очередь Роберт II Нормандский, его шурин Стефан Блуаский и Роберт Фландрский вместе дошли до Италии. Они совершили долгий переход до Пьяченцы, которая издавна принимала в хороших странноприимных домах паломников, шедших в Рим, Венецию или на гору Гаргано, а из Рима, куда пришли 26 октября 1096 г., по «старой римской дороге» они двинулись в Апулию, где их принял норманнский герцог Рожер Борса. Фламандцы кое-как переправились на другой берег Адриатического моря, но остальные зазимовали и отплыли только в первые дни апреля 1097 г. Из Диррахия по той же «Эгнатиевой дороге», какой уже шли сицилийцы и провансальцы, они медленно, не встречая ни препятствий, ни недоброжелательства, дошли до Салоник и через укрепленные города Родосто и Селимбрию наконец достигли Константинополя 26 апреля 1097 г., через девять месяцев после того, как собрались в Блуа.

БАРОНЫ В СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ: ГРУЗ ПРОШЛОГО

Прибыв в империю первыми, люди Готфрида Бульонского были хорошо приняты, их хорошо снабжали, в некотором роде взяли на иждивение, но установили над ними строгий надзор. Император направил навстречу им эмиссаров, которые на каждом этапе, а именно в Белграде и Нише, требовали гарантий и высылали вперед отряды вспомогательных войск, эти отряды, конечно, организовывали снабжение, но также велели гарнизонам ремонтировать крепости. Однако в самом конце пути, на Мраморном море, франки, когда контроль над ними был несколько ослаблен, атаковали и разорили городок Селимбрию, оставив одни развалины и десятки убитых.

С сицилийскими норманнами все было намного хуже. У греков весть о разорении Селимбрии усилила враждебность, уже прочно усвоенную ими. Благодаря долгому пребыванию лотарингцев греки слишком хорошо познакомились с западными христианами, являвшимися скорей как завоеватели, чем как вассалы. О них говорили, что они высокомерны, хвастливы, дурно воспитаны, что это люди «непостоянного и переменчивого характера, всегда готовые отрицать договоренности и самые торжественные клятвы, всегда разевающие рот на богатство». В 1069 г. некий Криспин, главарь банды норманнов на службе у императора Романа IV Диогена, предпочел, вместо того чтобы подвергать себя опасности в Анатолии в сражениях с турками, повести своих людей опустошать Малую Армению. Через четыре года, в 1073 г., Руссель де Байоль, другой рыцарь удачи из Сицилии, поднял мятеж против полководца Исаака Комнина и, нападая как на греков, так и на турок, выкроил себе в Галатии, вокруг Икония и Анкиры, обширное княжество, не подчинявшееся императору. Он нанес тяжелое поражение императорской армии, пришедшей из Константинополя, взял в плен полководца Иоанна Дуку, племянника императора, и привел свои войска на Босфор, в Скутари, город прямо напротив Константинополя. Там он попытался провозгласить императором своего пленника Иоанна, но наткнулся на такое неприятие со стороны населения столицы, что отказался от этой идеи. Однако его графство, родившееся благодаря низкой измене и сравнительно легкому завоеванию, отражало все атаки. Греки покончили с ним, только призвав на помощь турок. Сельджукский эмир пригласил Русселя де Байоля провести переговоры о разделе земель и выдал его агентам императора.

Это были не более чем затеи авантюристов, рисковавших жизнью вдалеке от своих стран. Но вскоре ситуация изменилась, и надолго: возить войска за море начали норманнские герцоги Италии и Сицилии, чтобы не просто захватывать добычу и устраивать обычные набеги, а завоевывать части империи и там селиться, как поступали их отцы в Италии. Роберт Гвискард взял город Авлону, без труда победил спешно присланную императорскую армию, захватил Диррахий после четырехмесячной осады в разгар зимы, провел свои войска через Македонию нелегкими горными дорогами до Кастории и уже подступил к Константинополю, но в это время из Италии пришли дурные вести. Его сын Боэмунд Тарентский возобновил наступление, дважды нанес поражение наемным войскам, высланным против него, и уверенно дошел до Ларисы. Император обратился к Венеции, которая снарядила флот, и еще раз к туркам, предоставившим ему несколько тысяч воинов, но из-за сильной лихорадки турецкого командующего норманны ускользнули и ушли в море[35].

Тот самый Боэмунд, который двенадцать лет назад сокрушал армии Алексея I Комнина, в апреле 1097 г. пришел к нему с большим отрядом, опять же имея вид завоевателя[36]. Норманны столько раз изменяли императору, бросали свои армии на Балканы, чтобы захватывать города или провинции, что греки теперь единодушно предпочли бы выпроводить их обратно.

Однажды на берегах реки Вардар сильная императорская армия, состоявшая из крупных контингентов наемников-болгар и печенегов, донских дикарей, напала на арьергард латинян. Под Касторией: «Мы нуждались в снабжении, но население отказывалось иметь с нами дело, так как они боялись нас и считали, что мы пришли разорять их земли. Спешно вернувшись более чем с тысячей людей, Танкред Готвильский без труда отразил их и взял в плен военачальников, которые заявили, что выполняли приказы императора. В конечном счете удалось договориться с высокопоставленным сановником Алексея Комнина, и после этого норманны продолжили путь, под бдительным надзором, но хорошо снабжаемые продуктами питания»[37].

В КОНСТАНТИНОПОЛЕ: ССОРЫ И РАЗРЫВ

По дороге к Константинополю Готфрид Бульонский был вынужден оставить своего брата Балдуина Булонского с женой и людьми из его окружения на несколько дней в заложниках. Для других прием был еще суровей, и франки нашли все ворота города закрытыми, так как император разрешил входить только вождям, и то не более чем десяти вместе. Франкам велели поставить палатки на другом берегу Золотого Рога, и греки снабжали их так недобросовестно, что они принялись грабить и жечь дома в красивых предместьях и опустошать сельскую местность в окружности до нескольких лье[38]. Армия императора быстро вразумила их, и, униженные тем, что отступили и понесли столько потерь в борьбе с греками, о которых говорили, что «у них нет ни стойкости, ни храбрости для ведения войны, у мужчин твердости не больше, чем у женщин», Готфрид Бульонский и его спутники преклонили колени перед Алексеем.

Переговоры длились несколько недель; стороны постоянно не понимали или старались обмануть друг друга. Император, который пять месяцев покровительствовал беднякам и пытался спасти им жизнь, дал знать баронам, что обязуется являться со своими людьми, в сопровождении армии и флота, чтобы хорошо их снабжать, по суше и по морю, и чинить их флот, если он у них есть. Алексей также обещал не допускать никаких притеснений паломников по дороге к Гробу Господню. Но он потребовал, чтобы бароны принесли ему присягу, как поступали до них все иностранные военачальники, командиры наемных отрядов. Они должны были признать его верховным командующим над их людьми и, главное, обещать передавать ему все города и территории, завоеванные во время походов в Азии; они получали право селить там своих людей и даже строить там латинские церкви и управлять этими квазинезависимыми княжествами, только если примут обязательство верности и подчинения и изъявят готовность защищать новые границы от имени империи. Однако о судьбе Иерусалима разговора не было.

Готфрид Бульонский сначала отказался, ссылаясь на то, что уже присягал германскому императору. Это были явные отговорки: дело было двадцать лет назад, и тогда он был еще совсем молод, лет двадцати; если он хорошо послужил этому императору во время двух итальянских походов, в 1082 и 1084 г.,то впоследствии выступил против него на стороне церкви. Его отказ и неуклюжие попытки некоторых других уклониться от присяги позволяют думать, что в тот день, а может быть, еще и до выступления в поход западные князья решили оставить завоеванные земли себе и поселиться там, даже не намереваясь возвращаться в свои страны. Во всяком случае, их поступки ясно выдают непонимание и даже враждебность и нетерпимость, какие латиняне испытывали по отношению к грекам.

Боэмунд уступил и в конечном счете охотно согласился принять дары от императора — монеты, золотые и серебряные сосуды, красивые шелковые туники, но, когда он пожелал, чтобы его признали командующим императорскими силами в Анатолии, начальником над стратигами и комендантами крепостей, император ограничился расплывчатыми обещаниями. Что касается Танкреда Готвильского, человека крайне надменного и, несомненно, склонного всю дорогу захватывать побольше добычи, он отверг все дары и, чтобы сильней уязвить греков, потребовал большой шатер Алексея, «который с большим трудом могли переносить двадцать верблюдов и в который входили, как в город, через ворота, охраняемые башнями»; ему убедительно дали понять его дерзость, и ему пришлось переправить через пролив свои войска и перевезти багаж на вьючных лошадях, захваченных по соседству. Роберт II Нормандский и Стефан Блуаский тоже позволили себя подкупить, получив столько золотых монет, сколько попросили, и десятки лошадей для замены утраченных по дороге. Раймунд IV Тулузский, покинувший свое графство с большими денежными суммами, не нуждался в материальной помощи. Он наотрез отказался принимать обязательства, но, прибыв последним, когда остальные бароны были уже в Азии, согласился присягнуть; однако текст его присяги состоял из таких общих слов и был настолько двусмысленным, что любой мог толковать его по-своему.

[24] Canard М. La destruction de l'Église de la Résurrection par le calife Hâkim et l'histoire de la descente du feu sacré // Byzantion. 1965 (35). P. 16-43.

[25] Теперь мы знаем, что в городах империи и Французского королевства ростовщиков-христиан, ссужавших деньги под залог и в других формах, было гораздо больше, чем ростовщиков-евреев.

[26] Tyois, Tiois или thiois — так в Германии называли высокомерных и наглых людей, которые, гордясь своей силой или численностью, тиранили население, иначе говоря, разбойников.

[27] Guillaume de Туr. Histoire des croisades. Paris: J.-L.-J. Brière, 1824. [Collection de mémoires relatifs à l’histoire de France / publ. par Guizot; 16-18.]

[28] Guibert de Nogent. Autobiographie / éd. et trad, par E.-R. Labande. Paris: Belles Lettres, 1981. P. 62.

[29] Цит. по: Анна Комнина. Алексиада / пер. Я. Н. Любарского. М.: Наука, 1965. С. 278.

[30] Это цитата из «Деяний франков и прочих иерусалимцев» (Прим. пер.).

[31] Alben d’Aix. Histoire des faits et gestes dans les régions d’outremer, depuis l’année 1095 jusqu’à l’année 1120 de Jésus-Christ. Paris: J. Brière, 1824. [Collection de mémoires relatifs à l’histoire de France / publ. par Guizot; 20-21.]

[32] Histoire anonyme de la première croisade / éd. et trad, par L. Bréhier. Nogent-le-Rotrou: Impr. Daupeley-Gouverneur; Paris: Libr. ancienne Ed. Champion, 1924. P. 11.

[33] В качестве примера упоминают сеньора одного фьефа под Пуасси, во Франш-Конте, который оставил в залог аббатству Юпони земли, виноградники и леса, а также две деревни с их мельницами, получив взамен четырех мулов и две тысячи су лионской монетой. Договор уточнял: если он решит поселиться в Святой земле, всё остается в неограниченной и полной собственности аббатства. Аббатство Сент-Этьен в Кане давало коня и четыре марки серебра любому рыцарю, который отправится в путь с женой и сыном; он мог через шесть лет вернуть свои земли, оставив в качестве процента всего по шесть акров из сорока, то есть получалось 2,5% в год.

[34] Raymond d’Aguilers. Le «Liber» / publ. par J. Hugh et L. L. Hill. Paris: P. Geuthner, 1969. P. 228-229.

[35] Schlumberger G. Deux chefs normands des armées byzantines au XIe siècle: sceaux de Hervé et de Roussel de Bailleul // Revue historique. 16 (1881). P. 289-303. — Анна Комнина. Алексиада, цит. соч. С. 88-171.

[36] Анна Комнина. Алексиада, цит. соч. С. 289-292.

[37] «Он приказал жителям поставлять нам провизию, но они так нас боялись, что не позволили бы никому из нас войти в город». Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade (1094―1100). Paris: E. Leroux, 1902. P. 125-126.

[38] «На рассвете толпа паломников поднялась и пошла по территории и королевству императора, и шесть дней ужасно опустошала ее, чтобы сбить с него спесь». Albert d'Aix. Op. cit. P. 27.