Встретив Живко, Калин сразу повеселел; ему стало легче, как будто в Берковице нашлась частица родного дома, родного села. Он схватил товарища за руку, и хотя они были уже гимназистами четвертого класса, однако пошли по улице, взявшись за руки, как маленькие.
— Будет вам за руки-то держаться! — кричала Мирка. — Вас на смех поднимут!
Но они ее не слышали. Не могли наговориться.
Глава вторая.
В гимназии
Калин, Живко и сын Думанова Симеон оказались вместе в четвертом «В». У них в классе было человек десять девочек.
Классная комната была просторней, чем в Бистрице; высокие окна выходили на одну сторону; рамы, окрашенные в коричневый цвет, запирались новыми, блестящими шпингалетами, а не ржавыми крючками, как в сельской школе. Но парты, поставленные в три ряда, были, как и там, все изрезаны ножиком, исцарапаны, будто кто-то разукрасил их резьбой. Можно было разобрать отдельные буквы, выведенные чернилами или химическим карандашом; встречались и целые имена с затейливыми завитушками.
Калин и Живко сели за одну парту.
Калин растерянно озирался, оглушенный галдежом. Не только мальчики, но и девочки озорничали: устраивали давку у окон и дверей, прыгали по партам, рисовали каракули и рожицы на классной доске. Калин молчал, не решаясь двинуться с места. Зато Живко сразу сошелся с озорниками: носился во все стороны, рассматривал висевшие в коридоре карты, заглядывал в другие классы.
Раздался звон колокола. Он разнесся по длинному коридору, дребезжащий, сердитый; этот колокол не пел сладко, как сельский колокольчик в руках сторожа на дворе бистрицкой школы. Живко ворвался в класс в компании самых буйных учеников и только успел сесть на свое место, как вошла учительница болгарского языка. Начался первый урок. Калин поднялся вместе с остальными, хотя у него подкашивались ноги.
Учительница болгарского языка была молодая женщина, коротко остриженная, румяная, как яблоко, одетая в вязаную розовую блузку. Делая вид, что не замечает шума, она записала отсутствующих и, улыбаясь, стала расхаживать между партами с книгой в руке.
— Чего торчишь? — ласково хлопнула она одного ученика книгой по голове. — Садись!
Потом, остановившись возле взлохмаченного мальчугана, спросила:
— Как тебя зовут?
— Христо Стоянов, — смущенно ответил крестьянский паренек вставая.
— Так. Христо Стоянов три дня не мыл шею!
Ученик еще больше смутился, потрогал шею рукой. Весь класс прыснул.
— Я мыл. Честное слово, мыл утром! — выдавил он наконец.
— Мылом?
— Водой.
— То-то она у тебя такая чистая! Внимание, ребята! Слушайте, что я скажу: Христо Стоянов три дня не мыл шею.
— Безобразие! — заметила одна из девочек.
Все засмеялись. Громко засмеялась и учительница.
— Это безобразие, бесспорно! Но как вы назовете то, что я сказала: песней, стихотворением, рассказом? Кто из вас скажет?
Все молчали. Калин робко поднял руку.
— Только один? Ну, скажи!
— Вы сказали предложение.
— Так. Хорошо. Садись!
Похвала заставила Калина покраснеть до ушей. Он сразу почувствовал симпатию к учительнице.
Она весь урок шутила, а когда вышла из класса, поднялся крик:
— Ну, с этой учительницей не пропадешь!