Школа смелых: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая.

Калин

На голом холме над долиной Красна стоял парнишка в полинялой холщовой блузе и всматривался в даль.

Среди пыльного жнивья, меж бурых кустов ежевики вилась неровная дорога. Парнишка заслонил рукой глаза от солнца. Из города никто не шел. Только огромные возы соломы — некоторые с мальчуганом в одной рубашонке наверху, — качаясь на ухабах и печально поскрипывая, спускались в долину, где белели сельские хаты.

Калин сел на спаленную засухой траву. На межах желтели круглые, как шары, кроны молодых грушевых деревьев, густо осыпанные мелкими плодами, но мальчика эти плоды не манили. На еще не убранных кукурузных полях ветерок играл золотистым кудрявым шелком, обвившимся, словно кудель, вокруг тощих початков. За красным тутом[1] мелькнули мальчишки — товарищи Калина, — босые, без шапок. И тутовые деревья и земляника на лугах — все было уже обобрано, но по кустам на межах еще попадались перезрелая ежевика и алые ягоды шиповника, от которых щипало язык.

Калин не пошел и к товарищам. Их веселые игры не увлекали его. Никто из них не знал, что он делает и что с ним будет ночью, если его вдруг схватят.

В этой горной долине, в ее рощицах и лощинках, на этих полянах и обожженных солнцем склонах прошло детство Калина.

Весной и летом он с братишкой и сестрами рвал в поле щавель, крапиву, ревень и собирал подосиновики для чорбы[2]. Иногда дома было нечего есть. Осенью ребята разводили большие костры и до поздней ночи пекли на углях пузатые тыквы. Здесь, возле холма, росли два огромных тутовых дерева — одно с красными, другое с черными ягодами. В их тени ребята учили уроки, читали. Дальше, по седловине, на несколько километров тянулся густой, кудрявый орешник, полный дроздов и соловьев. Мальчишки делили его на владения, держали втайне друг от друга места, где вили гнезда дрозды, а когда птенцы подрастали, уносили их домой в своих островерхих бараньих шапках и сажали в клетки. Осенью набивали орехами пестрые домотканные торбы. Зимой в далеких буковых и дубовых лесах, за которыми вздымались высокие холмы Старой Планины[3], на искрящемся гладком снегу резвились зайцы, мели снег пушистыми хвостами лисицы, выслеживая свою жертву. Весной с Балкан спускались пугливые серны щипать сочную луговую траву.

По этой вот самой дороге три года назад, в 1915 году, вместе с другими мужчинами и молодыми парнями ушел из села на войну отец Калина.

Кое-кто из солдат вернулся. Вот уже три недели, как они приходили в село то группами, то поодиночке, голодные, вшивые, оборванные, босые. Все они рассказывали о муках и ужасах, пережитых на фронте. А молодой рабочий с черепичной фабрики, Страхил, живший на нижнем конце села, собрал всех на майдане[4].

— Разутые-раздетые остались мы, братцы. Мерли как мухи от болезней. Не хлеб получали — грязи комок. А попробуй поднять голову — военный суд. И как судят душегубы эти, царские офицеры! Чуть что — расстрел. Бунтовщики, мол! Мочи нашей не стало от такой жизни! Ну и поднялись солдаты: «Пошли по домам!» Возле Доброполе началось. Побросали мы окопы. Пускай богатеи воюют. Где он там, царь Фердинанд, которого нам немцы на шею посадили? Подавай его сюда вместе с министрами! Пускай скажут: люди мы или нет? Может, отцы-матери по нас не плачут? Начали хорошо. До Радомира добрались. Царя свалили: ступай, мол, откуда пришел! Республику объявили! И — на Софию. Да тут сплоховали. Не сумели, как в России, дело до конца довести. Эх, русские! Вот молодцы! А у нас на фронте хороших вожаков не было. Один сюда тянет, другой туда. Под Софией, в селе Владае, мироеды-предатели пулеметами нас встретили. И немецкие войска позвали, гады проклятые, чтобы шкуру свою спасти. Разбили под Владаем нас, братцы. Бойню такую нам устроили, будто не за них мы три года кровь свою проливали! А сколько народу в тюрьмы упрятали! Но этим не кончится… Будет и на нашей улице праздник. В России теперь Ленин. Рабочие и крестьяне управляют, мир объявили. И наш черед придет: и мы, как они…

Калин слушал со страхом. А что, если и его отец в тех боях? Что, если он в тюрьме или убит? И никогда не вернется…

Солнце вспыхнуло и потонуло за старыми дубами, раскинувшимися, словно шатры, на горизонте. Калин смотрел на багрово-красные облака над вершиной Ком, и сердце его сжимала тоска.

Уже смеркается, а ночью ему опять идти… Опять побежит он, крадучись и озираясь, вдоль глухих оград, по безлюдным, темным уличкам. А если его сегодня схватят?. Если старший опять увидит его и на этот раз начнет стрелять?

Из низины, где вдоль бочажков, оставшихся от пересохшей речки, белели сельские хаты, долетали собачий лай, скрип телег, равномерный стук мельничного колеса. На берегу речки женщины колотили коноплю. Из-за войны жители этого бедного балканского села совсем обносились, ходили оборванные и теперь спешили обработать весь снятый урожай конопли.

Детский гомон на селе затихал. Все ясней доносились позвякиванье упряжи, звон медных котлов: товарищи Калина, прервав игры, бежали принести матерям воды из колодца, напоить волов и буйволов, пригнать с пастбища коз.

Долго, до самой темноты, глядел Калин на дорогу в город, которая вилась вдоль березовой рощи, взбегала на двугорбый холм и спускалась в ложбину, к каменному мосту над пересохшей речкой.

Когда Калин, в страхе перед тем, что его ожидает ночью, с тяжелым сердцем подходил к своему домику на краю села, там в окошке уже мерцал дрожащий огонек.

Мать и сестра Мирка сидели на низких скамейках и вязали. У их ног играли младшая сестренка Зорка и брат Андрей. На ящике горел плавающий в банке с салом тонкий фитиль, коптя и кидая тусклый свет на озабоченное лицо матери. Ее толстые черные косы были сложены узлом на макушке. От этого худое лицо ее казалось еще более вытянутым, а глаза — впавшими. Не глядя на сына, она сказала:

— Иди поешь!

На столе лежал кусок хлеба, посыпанный красным перцем.

— Да скорей ложись и выспись как следует перед уходом.

Калин промолчал. Только искоса поглядел на мать и сестру. Ему хотелось крикнуть:

«Не хочу я больше идти туда, мама! Пускай нынче Мирка пойдет. Ведь она старше меня. Что из того, что девчонка!»

Но он ничего не сказал и лег. Долго беспокойно ворочался, пока сон не одолел его.

Только затрещал будильник, Калин вскочил с постели и, еще сонный, ощупью снял с гвоздя старое грубошерстное пальто отца, которое заранее повесил у изголовья, чтобы не искать в темноте. Оно было ему до пят. Мать принесла из кухни сумку.

— Ты что дрожишь?

— Холодно…

— Совсем не холодно. Шевелись и согреешься, — озабоченно засуетилась она вокруг сына.

[1] Тутовое, или шелковичное, дерево, сладкие ягоды которого бывают либо пунцово-красные, либо фиолетово-черные.

[2] Чорба — густая мясная или овощная похлебка.

[3] Старая Планина, или Балканы, — горная цепь, пересекающая Болгарию с запада на восток.

[4] Майдан — сельская площадь.