Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И тут его прорвало, не сдержался! Встал, глаза широко раскрыты, в которых сверкала звериная злоба, и тут же произнёс, нет, не произнёс, а взвыл:

– У–у–у! Сука! – прохрипел, скрежеща зубами. –Ненавижу! Жалею! Ох, как жалею! – хрипел бородач, брызжа слюной.

– А о чём ты так сильно жалеешь, что трясёт тебя?

– Жалею, что я тебя тогда в госпитале не задушил! А ведь мог!

– Так чего ж не задушил?

– Сомневался! Ты это или нет? Ведь я видел своими глазами, как тебя с матерью и со всеми остальными загнали на пятачок, а ведь оттуда никто не вернулся! Вот и сомневался! Да и фамилия другая и имя тоже, а вот когда пришёл к тебе капитан НКГБ, теперь он, вишь, майор, ведь я всё время следил за палатой, и, подслушав ваш разговор, понял, что не ошибся, опознал! Вот тогда и пришлось уходить, да немедля, а теперь вижу, что проиграл. Но ничего! Нас много! Всех не пересажаете! Всех не перестреляете! Пройдёт время, и тогда увидим, кто проиграл, а кто выиграл! – срываясь на высокой ноте, прокричал Аркадий и вдруг осел, как мешок, опустился на скамью, зажав руками голову, а Николай сидел, глядя куда-то в пустоту, уйдя в глубину своих воспоминаний.

– Товарищ гвардии майор! – в наступившей тишине обратился майор к Николаю. – Процедура опознания окончена. Ознакомьтесь с протоколом и подпишите его. А этого, – он повернулся к старшему лейтенанту, указывая на Аркадия, – уведите!

Николай и майор расстались друзьями, обменявшись адресами, и только сейчас Николай узнал, что майора зовут Влас Максимович Громов и что родом он из города Томска. Домой Николай пришёл в начале пятого, где застал только Василия Ивановича и дядю Ишию. Мамы – Тони не было, она ушла в больницу проведать Костю – мужа своего. Наспех перекусив, Николай поднялся из-за стола со словами:

– Надо сходить в Процовку, передать привет родным Глаши, это просьба военкома Кирилла Трофимовича, а его просьба, как я не раз говорил, для меня – закон. А вы, дядя Ишия, куда собираетесь?

– Как куда? С тобой! А ты что, меня не берёшь? – смеясь, спросил он. – Ведь вместе и веселее, и путь короче. Ну, так что, берёшь?!

– Беру, беру! – радостно ответил Николай.

За разговором дорога и впрямь показалось не такой уж длинной. Шли самым кратчайшим путём. Спустились с горы, перешли мост через реку и, свернув влево, в узенький переулок, нашли домик, где жили родные Глаши. Дома застали её маму и младшую сестру Ольгу, а вот отца не было, ушёл на завод. Мать, Агафья Афанасьевна, была неописуемо рада получить живую весточку от зятя и любимой дочери, всё расспрашивала, как там у них, и не собираются ли они приехать к матери и отцу в гости, а то и опоздать можно. Время вон как быстро мчится! Всё её интересовало, а пока шли разговоры, Ольга накрывала на стол, но долго за столом не рассиживались, впереди была дорога домой, да и время торопило. Прощались как родные люди, мать и дочь проводили дорогих гостей почти до самого моста. В гору поднимались медленно. Николай шёл, тяжело опираясь на палочку, дядя Ишия шёл рядом, неся передачу, которую дала Агафья Афанасьевна, а когда взошли на гору, то Николай остановился, тяжело дыша, и, глядя на дядю Ишия, предложил пройти по той улице… Он не сказал по какой именно улице, а только подумал: по той, где было последнее пристанище, откуда ушли его самые близкие и родные люди, откуда и он сам, в числе той страшной колонны обречённых, уходил на смерть в то страшное, холодное осеннее утро. Дядя Ишия понял Сёму, как он продолжал его называть, с полуслова, хотя сам он по этой улице старался не ходить. Пройдя немного, они увидели, что ворота, которые раньше всегда были закрыты, и никто не имел права без разрешения въехать на территорию улицы, теперь отсутствовали. А когда подошли поближе, то не нашли даже следов от прежних железных ворот, да и проходная, которая была тогда пристроена к дому, тоже была снесена, а в доме проживали жильцы. Всё было мирно, спокойно, а те, кто живёт в доме этом, и не подозревают, что творилось здесь в те короткие дни и нескончаемые страшные осенние ночи тысяча девятьсот сорок первого года.

Они вошли в проём бывших ворот, отошли и остановились в сторонке, как бы пропуская громадную колонну людей, гонимых на смерть. Николай и дядя Ишия стояли с закрытыми глазами и видели, да, да! Они видели то, что сообщала им неизгладимая память, всё то, что запечатлелось на всю жизнь! Первым очнулся от этих воспоминаний дядя Ишия. Он дотронулся до руки Николая и тихо сказал:

– Пошли, Сёма, пошли, дорогой!

– Да, да! Пошли, дядя Ишия! – ответил он.

Шли они медленно и, подойдя к бывшей конюшне, остановились. На дверях висел замок. Николай прислонился лицом к двери, положив на них ладони, плечи его вздрагивали. Дядя Ишия отошёл в сторонку, чтобы не мешать ему, и вдруг в тишине улицы послышался мужской голос:

– Чего тут шастаете, возле моего сарая?! А ну! Давай, проваливай!

К сараю приближался мужчина, держа в руке увесистую палку. Ишия старался жестами остановить «свирепого дядю», но тот, не обращая никакого внимания на его жесты, продолжал приближаться к сараю, но когда Николай повернулся к нему лицом, молча глядя на хозяина бывшей конюшни, то тот остановился. Увидев в глазах слёзы и погоны майора, спросил:

– Ты что, заболел что ли?

При немцах в этом сарае погибла его родная сестра, – подойдя к незнакомцу, ответил за Николая дядя Ишия.

– Ну, извини меня, майор! Да и ты, старый хрыч, размахался руками! Нет, чтобы сразу сказать! Ну, ещё раз извините меня, а то тут уже дважды сарай обворовывали! – сказал и пошёл к дому, а Ишия с Николаем продолжили свой путь.

Прошли то место, где была убита Бася. Многие дома отсутствовали, в том числе и тот, в котором ютились тогда мама–Сима, Люся и он сам. Улица была безлюдна, и только куски колючей проволоки, валявшейся у самого обрыва, напоминали о прошлом.

Уже сгустились сумерки, когда Николай с дядей Ишией подошли к дому Василия Ивановича. Простившись, дядя Ишия ушёл, а Николай постучал в окно, в то самое окно, в которое стучал в ту страшную дождливую ночь. Двери открыл Василий Иванович. Чувствовалось, что он ожидал Николая и был рад его приходу, ведь больше всего его угнетало одиночество, он просто боялся его. Иногда, будучи один дома, он ловил себя на том, что начинает говорить со своей женой, а потом, опомнившись, замолкал и сидел в каком-то оцепенении. Никак он не мог её забыть и смириться с мыслью, что её нет, и если бы не Антонина Петровна со своим мужем Константином, которые жили теперь вместе с ним, то он бы не вынес своего одиночества. А сегодня Антонина Петровна дежурит в больнице возле своего тяжелобольного мужа и придёт очень поздно, а может, и останется там до утра, так что он очень обрадовался приходу Николая, или – как он привык его называть – Сёмы.

После скромного ужина, который перед своим уходом приготовила Антонина Петровна, Василий Иванович пошёл к себе в спальню и вернулся, неся что-то завёрнутое в клеёнку, а когда положил на стол и развернул сверток, то Николай увидел фотоальбом и документы. Всё, что было отдано Василию Ивановичу на хранение в то страшное время, когда уходили туда, откуда никто не вернулся, кроме него.

Фотоальбом просматривали вдвоём, разбирая каждую фотокарточку, вспоминая тех, кто запечатлён на ней, а кого Василий Иванович не знал, то Николай рассказывал ему об этом человеке. Так и просидели они до двух часов ночи, а под утро, когда они уже спали, пришла Антонина Петровна.

К девяти часам утра собрались те, кто вместе с Николаем решил посетить место массового расстрела горожан еврейской национальности, где в числе других находится и его мама–Сима.

Первыми пришли Фрида и Ишия, а чуть позже Дарья Ильинична с маленьким Жорой и Любовь Илларионовной. Маленький Жора познакомился с Николаем – дядей военным, и уже ни на шаг не отходил от него. Вышли в половине десятого, шли самым кратчайшим путём, а когда перешли незамерзающий ручей и грунтовую узкую дорогу, то остановились в недоумении.

Перед ними была большая поляна, заросшая редкой травой, на краю которой поднимался небольшой глиняный обрыв, посередине поляны росла берёза с изуродованным стволом, а на том месте, где находятся те страшные рвы–могилы, поглотившие в себя более трёх тысяч человеческих жизней, росли густые, почти не проходимые заросли цветущих кустарников. Ничто не напоминало о той трагедии, о том ужасе, о том преступлении, которое было совершено на этом пустынном куске земли. Николай стоял возле берёзы и смотрел туда, где цвели кусты жасмина. Откуда они взялись, эти кусты? Кто их посадил, прикрыв могилы цветущим покрывалом? Кто?! Кто сотворил этот живой памятник на этом громадном пустыре?! Кто?! Кто?! Кто?! И этот неразрешённый вопрос стучал молоточками в его висках, разламывая череп. Вокруг стояла тишина, и вдруг он снова услыхал пулеметную стрельбу, хохот сошедших с ума людей, предсмертную молитву и шёпот мамы-Симы: «мы должны быть первыми». Он пошатнулся и прижался к стволу берёзы, а когда очнулся, то услышал голос мамы-Тони, которая стояла возле него и говорила, указывая рукой в сторону густых цветущих кустарников:

– И это всего-то ведь, та капля неизмеримых размеров той горечи, которая расползалась по территории Украины в годы немецкой оккупации. Я знаю о трагедии своего посёлка, где каратели сожгли большую часть его жителей, не пожалев ни стариков, ни детей! Я знаю о расправах над мирными жителями Харькова! – Она хотела ещё что-то сказать, но в этот момент Николай поднял палку, указывая ею в сторону глинистого обрыва.

– Вон, вон! Посмотрите! Вы видите?! Вон там, у обрыва, – волнуясь, говорил он.