Тяжелый запах жасмина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– А я твоего тоже не знаю! – рассмеявшись, ответил он. – Леонидом меня зовут. Леонид Анисимович Курчавый. Фамилию мне в детдоме придумали. Ведь я пацаном курчавым был, не то что сейчас – лысый. А тебя как нарекли?

– А меня Николаем назвали.

– Вот и познакомились! А то «старший лейтенант» да «майор», словно безымянные, – как-то по-простому, по-приятельски, ответил Леонид.

– А откуда ты, если не секрет, так хорошо знаешь их блатной жаргон? – спросил Николай.

– Да какой тут секрет? Никакого секрета нет. Ведь я тоже, как говорится, из их же кодлы! Да всё это уже в прошлом. Одно только клеймо и осталось с того времени, – он помолчал, как бы мысленно перелистывая страницы своей жизни, и спросил: – А чего это ты так смотришь на меня? Видать не веришь, что я тоже из блатных? Оно и не мудрено, глядя на мои погоны.

– А почему не верю? Верю! И верю в то, что тебя жизнь здорово помесила! Что, не прав я?

– Да уж, больше некуда! Если хочешь, расскажу.

– Давай, рассказывай. Мне будет очень интересно, она ведь у меня тоже не гладко складывалась.

Попутчики по купе, уже спали, когда Леонид, начал свой рассказ:

– Отца я почти не помню. Он умер, когда мне было не полных пять лет, а через четыре года после его смерти, мать вышла вторично замуж. Два года они прожили душа в душу, а потом случилась беда. Отец моего отчима, был председателем колхоза «Коммуна». Однажды ночью, банда Киряка подпёрла бревном двери и подожгла дом, в котором жили отец моего отчима, мать и младшая сестра. А когда отец отчима вышиб оконную раму и хотел выбраться из горящего дома через окно, его застрелили, так он и остался в проёме окна, закрыв его собой! Дом сгорел дотла. Сгорели все. Мать и его сестра сгорели заживо. С этого времени отчим стал пить и часто бил мою маму. Раньше я не понимал за что он её бьёт, а потом узнал, что кто-то из её родни был в этой банде. Чем дальше, тем хуже и хуже становилось в нашем доме. Отчим, когда был пьян, то просто зверел. Как сейчас помню! За окном была ночь, шёл дождь, пришёл отчим пьяный, встал в дверях, опираясь о косяк и глядя перед собой тяжёлым взглядом. Мать в испуге убежала в другую комнату, а он, шатаясь, пошёл за ней. Я слыхал, как мать кричала, а потом затихла, он вытащил её за волосы на кухню, где я стоял. Тащил её, пятясь, не видя меня. В момент, я схватил полено, которое лежало возле печи, и шибанул его по голове. Он упал, а я бросил полено и выбежал из дома. Вот так и начались мои скитания и моё воровское детство. А в сороковом я уже в законе ходил и метку имел, которой Лёху и напугал. В июле этого же года решили банк брать. Я разработал план. План был хорош, предусмотрено и учтено было всё, а на деле оказалось не так. Как видно, нас уже вели, чего мы не замечали, были уверены в своей неуловимости. Просто обнаглели! Я, правда, в последнее время, непосредственно в деле не участвовал, а только составлял план действия, да видно берегли меня дружки, зная, что если меня загребут, то хорошей работы и удачи им не видать. Оно ведь недаром говорится: «Сколько верёвочке не виться, а конец всегда будет!» В подвале банка, в его хранилище, всех захлопнули, как мышей в мышеловке. Всех! А я в это время нежился дома в постели, а под утро взяли и меня. Судили всех сразу. Четырём дали «вышку». Это тем, у кого руки были в чужой крови. Мне тоже припаяли «вышку», но потом заменили на десять лет. Чужой крови на мне не было, а «десятку» дали за то, что участвовал в грабежах, за их подготовку, и что был вор в законе. Вот так и завязался узелок. А через год, когда уже война шла, вывели нас на плац, выстроили и один из военных, которые стояли тут же на плацу, предложил нам фронт, вместо лагеря, пообещав всем тем, кто искупит свою вину кровью, будет реабилитирован и после госпиталя вольётся в ряды Советской Армии. А кто погибнет, оно ведь на войне как на войне, без жертв не бывает, тот тоже, будет реабилитирован, но уже посмертно. Его семья, будет считаться, как семья погибшего фронтовика и будет обеспечена пенсией, а дети будут гордиться своим отцом, как героем, павшим геройской смертью, на полях сражений с фашистским агрессором. Да ещё предупредили, учинивший самострел и трус, поднявший руки, будет расстрелян как предатель. Вот такие-то условия! Всё на добровольном начале, насильно заставлять никого не будем, а кто согласен с моим предложением, то подходи к столу и ставь свою подпись. Процентов восемьдесят тех, кто стоял на плацу, поставили свои подписи и я, в том числе. Сначала везли нас по железной дороге, а потом пешим строем. Замыкала нашу длинную колонну машина ЗИС, а какой там был груз, мы пока не знали. Обмундирования нам не выдали, и одежда на нас была наша – лагерная. Остановились на большом участке поля, где с одной стороны был крутой обрыв, а внизу текла река, с другой же стороны было болото, которое простиралось, чуть ли не до горизонта.

– «Вот тут будем держать оборону! Окоп будем рыть от края до края. Бояться немца не надо, он тоже смертен и тоже не хочет умирать»! – убеждал командир нас, прохаживаясь перед строем, а когда он был недалеко от меня, я набрался храбрости, и, стоя по стойке «смирно», произнёс:

– Разрешите обратиться!

Он, остановился, глядя на меня, и произнёс одно только:

– Ну!

И тут я ему предложил свой план обороны. Сначала он слушал меня, снисходительно улыбаясь, а потом серьёзно сказал:

– А ну, давай нарисуй на песке свой план, посмотрим, что там, может и впрямь план дельный?

Я нарисовал большой овал, и, разделив его от края до края на две равные части, начал объяснять свой замысел. Вначале командир с недоверием разглядывал мой рисунок, медленно сворачивая и раскуривая самокрутку, но постепенно всё внимательнее начал улавливать мои объяснения, а когда я стал говорить о борьбе с танками и пехотой, он присел возле меня, и мы уже вдвоём тщательно разрабатывали план обороны. Оружия для такой борьбы «раз-два» и обчёлся, а воевать надо было тем, что имелось. Вот почему этот старший лейтенант так заинтересовался моим предложением. По задуманному плану немецкие танки необходимо было втянуть вовнутрь расположения. Это было ясно нам обоим. Значит, их нужно было пропустить и сразу же отсекать автоматчиков, которые будут идти за танками. Это была задача номер один. Те, кто находились в разделяющем окопе, должны были пропускать танки над собой и забрасывать их бутылками с горючей смесью, а последняя линия обороны уничтожать тех, кто покидает свои горящие машины. Наш план казался нам идеально продуманным, но оказалось это не так.

Под утро оборонный рубеж был готов. С бойцами был проведён инструктаж, как вести бой, и уже через короткое время вдали на дороге показались два мотоцикла, как видимо, разведка, чтобы выявить наше местонахождение. Покружив немного, они уехали. Наступила тревожная тишина, и вдруг эту тишину, разбудил рокот работающих двигателей, из-за поворота показались танки, которые двигались в сторону нашей обороны, ведя обстрел впереди лежащего пространства. Наша оборона подверглась обстрелу, но большого урона не понесла.

С нашей стороны не было произведено ни одного выстрела, а танки один, за одним перекатывались над нами, всё шло, как и было задумано, и тут свершилось самое страшное. Немецкие автоматчики, которые шли почти вплотную с танками, в прямом смысле слова, стали сваливаться на наши головы. В узком пространстве первой линии обороны, шёл рукопашный бой. Спасли нас от полного поражения два ручных пулемёта, которые располагались по разные стороны и били немца, перекрёстным огнём. А танки, перевалив через окопы, были атакованы бутылками с горючей смесью. Но всё же, силы были далеко не равны. Наш боеприпас иссякал, а немец всё наседал и наседал. Когда наши бойцы уже дрались только штыками и подобранными немецкими автоматами, наконец-то, подошла помощь. Немец отступил, преследуемый свежей силой, а в окопах, и вокруг лежало много убитых и раненых… За окопом горело шесть танков. На всё это было страшно смотреть, особенно на изуродованные тела убитых. Но, как бы там ни было, мы в этом бою победили! Правда, последующие бои и пострашнее были, и с куда большими потерями, но этот бой для нас всех, и для меня лично, был первым боем, а он всегда самый страшный! После того боя, мы со старшим лейтенантом лежали в одном госпитале, даже койки и те были рядом. За время лечения подружились, а после госпиталя он меня уже не отпускал от себя, так и воевали вместе. Благодаря ему, я вот тоже хожу в звании старшего лейтенанта, а не в звании зэка!

Поезд медленно подтягивался к перрону очередной станции, за окном было ещё темно, но чувствовалось, что вскоре наступит рассвет. В окно заглянул привокзальный фонарь, осветив угол, где сидел Николай, и Леонид Анисимович увидел своего попутчика, который, прислонившись спиной к перегородке, крепко спал.

– Ну что ж? – тихо произнёс он, глядя на спящего Николая. – Пора, значит, и мне, на боковую. – Он улёгся на свою полку и тут же уснул, а через небольшой отрезок времени проводница разбудила Николая, предупредив, что следующая остановка Ромны.

Николай проснулся, привёл себя в порядок и, когда поезд, замедлив ход входил на территорию станции, он вскинул на плечо вещмешок, мысленно, попрощался с Леонидом Анисимовичем, который мирно спал, и опираясь на палочку, пошёл к выходу. На перроне Николай остановился, не зная куда идти. Здания вокзала не существовало, вместо него, громоздилась большая куча мусора и битого кирпича. Пешеходного моста, который прежде был переброшен над железнодорожными путями, тоже не было, одни лишь ступени остались от него. Николай, как бы снова столкнулся с теми страшными разрушениями, которые оставила война. «А ведь всё это придётся отстраивать заново и сожженные сёла, посёлки, города. Восстанавливать заводы, фабрики, шахты, всё то, что было сожжено и взорвано!» – с грустью подумал он.

Пассажиры, сошедшие с поезда, гуськом направлялись к калитке, не обращая внимания на то, что было вокруг, как видимо, уже привыкли они к такому пейзажу. Николай поправил на плече вещевой мешок и тоже направился к калитке, вслед за ними. Вышел и оказался на небольшой, мало освещенной привокзальной площади. Рассвет уже вступил в свои права, но пока ещё скупо освещал просыпающийся город, в котором есть могила, где покоятся его мама–Сима, и неизвестно где, его любимая сестра Люся. Он стоял, задумавшись, и не заметил, как подошёл к нему пожилой человек, держа за ручку двухколёсную повозку.

– Вы извините меня, товарищ майор! Вы кого-то ждёте? – обратился он к Николаю.

– Нет! Я никого не жду! – повернувшись к говорящему, ответил он. И вдруг ему показалось, что он раньше, ещё до войны, видел этого человека, и не только видел, но и знал! Но кто он? В рассветном сумраке он разглядывал подошедшего и как-то неуверенно произнёс:

– Дядя Ишия?

– Да, да, Сёмочка! Дядя Ишия! Родненький ты мой! Вот и свиделись мы с тобой на этом свете! – произнёс он сквозь слёзы, обнимая Николая. Они расцеловались, сжимая друг друга в объятьях, а со стороны на них глядели сидящие на ступенях несуществующего вокзального здания, такие же «повозочники», как и сам Ишия.

– Вот видишь, я тебя встретил, а Василий Иванович всё сомневался, что я тебя не узнаю. А вот узнал! Сердце подсказало!

– Ну, хорошо! Вам, дядя Ишия, сердце подсказало, а откуда узнал Василий Иванович, что я приеду?

– Как откуда? Из телеграммы, которую он получил за твоей подписью.