Зима отчаяния: читать начало книги онлайн

– Ты жив, – сказал он так называемому нищему, – я знаю, что жив. Ты следил за Добровольским и завел его на колокольню. Ты вовсе не на дне Невы, а где- то в городе и мы еще встретимся…

Над Аничковым мостом свистел неожиданно поднявшийся ветер. Острая снежная крупа секла лицо Сабурова. Пролетка, раскачиваясь, свернула к Михайловскому манежу.

Оказалось, что химические анализы можно проводить и на расшатанном обеденном столе Сабурова. Творение крепостных мастеров, сделанное со старомодной александровской тщательностью, покрывала застиранная скатерть.

Прачечная на Песках была второразрядной, трудились там кое- как. Максим Михайлович, впрочем, избегал жалоб на нерадивых работников. На Мойке он заплатил бы столько за стирку одной парадной рубашки. На Песках за эти деньги приводили в порядок десяток. Фрейлейн Амалия потребовала убрать вышитый лен, украшенный разлохматившимися кружевами.

– У вас есть клеенка, – деловито сказала девушка, – реактивы могут испортить ткань, – скрипнул ящик шкафчика, – вот и она, – фрейлейн Амалия добавила:

– Скатерть подержанная, но хорошего качества. Здесь монограмма, – девушка подняла голубые глаза, – Э и Г под графской короной…

Скатерть была старше самого Сабурова. Ирландский лен украсили монограммой в белошвейной мастерской в Лондоне, перед венчанием его родителей.

Елизавета Андреевна, в девичестве леди Гренвилл, приняла православие, однако по- русски так и не заговорила. Сабуров вырос с англиканскими молитвами. Его отец,как и сам следователь, не жаловал церковь и не держал постов. Дед Сабурова служил в русском посольстве во Франции. По рассказам Михаила Максимовича, родившегося в Париже, дед в молодости отличался вольнодумством, знавал Вольтера и Дидро.

– Он и меня таким вырастил, – усмехался отец, – твой дедушка был знаком не только с учеными, но и с самим Робеспьером и Маратом, – Сабуров понимал, откуда пошло его вольнодумство.

– Это у нас семейное, – он принял от Амалии свернутую скатерть, – поэтому я подтрунивал над покойным протоирееем Добровольским…

В церкви он услышал от пышнотелых дам, что поминки по Танюше, как назвали ее женщины, пройдут в субботу. Для поминок приглашений не требовалось, двери держали открытыми. Вдова полковника Алфимова обреталась на Литейном проспекте. Сабуров искоса взглянул на Амалию.

– В Парголовов субботувряд ли попадутся ребята из Третьего Отделения. Пусть она поговорит с Аннеле, она женщина…

По глазам малышки Сабуров видел, что девочка его боится. Он решил, что после поминок успеет в Новосаратовку.

– Где мы и встретимся, – Сабурову показалась трогательной забота Амалии о его столовом белье, – брось, нечего придумывать ерунду. Она немка, вернее наполовину, но аккуратность у нее в крови.

Аккуратная немка вдумчиво расставляла по столу плошки с реактивами.

– Скатерть из приданого моей матери, – нехотя сказал Сабуров, – она была дочерью британского графа. Мой дед погиб в морском сражении под командованиемадмирала Нельсона, – отчего- то добавил он, – а дядя сражался под Ватерлоо, – Амалия кивнула:

– Мой дедушка рассказывал, как русские заняли Берлин в тринадцатом году. Ваши войска тогда встречали, словно освободителей. Ваш отец воевал или он был слишком молод? – синий огонек спиртовки задрожал, Сабуров отозвался:

– Он сбежал на войну в шестнадцать лет, сражался под Бородино и дошел до Парижа, – Амалия пристально взглянула на него.

– Вы тоже воевали, – утвердительно сказала девушка, – у вас лицо такое, – Сабуров что- то пробормотал, – давайте банку, – ее маленькие руки скрылись под великоватыми ей замшевыми перчатками следователя, – содержимое разморозилось, – он помялся:

– Запах у него не самый приятный, – Максим Михайлович вспомнил застывший труп Завалишина. В морге ему не составило труда раскрыть оставленный полицейскими докторами разрез.

– Желудок они не трогали, – хмыкнул следователь, – а моего вмешательства не увидят. Никто не станет копаться в трупе во второй раз, – Амалия закатила глаза.

– Я химик, господин Сабуров. Я привыкла к неприятным запахам. Вы заметили, что у вас больше нет тараканов? – тараканы в столичных квартирах были делом настолько обычным, что никто на них не обращал внимания.

– Вы их потравили, – поинтересовался Сабуров, – но чем?

– Сыграла на дудочке и они ушли топиться в Неве, – хихикнула Амалия, – а что касается средства, то вы не поверите, господин Сабуров, какое количество опасных ядов находится рядом с нами. Я сделала приманку из борной кислоты.

– У меня при себе есть пузырек ее спиртового раствора, для гигиены, – ее лицо стало сосредоточенным, – она не нанесет ущерба человеку, я имею в виду малые дозы, – девушка безмятежно разложила содержимое банки в чистые пробирки, тоже купленные Сабуровым.

– Начнем анализ, – велела фрейлейн Якоби, – а вы все записывайте, господин следователь, – Сабуров с готовностью взялся за карандаш.

– Смотрите, – деловито сказала Амалия, – я растворяю содержимое желудка в воде, – в пробирку полилась мерзкая буроватаясмесь, – и соединяю ее со спиртовым раствором каустической соды. Осторожней, – добавила девушка, – каустик очень едок, он оставляет на коже язвы. Вы считаете, что жертву, – она указала на пробирку, – могли отравить? – Сабуров развел руками.

– Мы бредем во тьме, – фрейлейн пристроила пробирку над огнем спиртовки, – но я надеюсь, что вы сможете пролить свет на обстоятельства его гибели…

На нежных смуглых руках Завалишина, на его тонких пальцах не осталось ни единой царапины или ссадины.

– Он не боролся, – понял следователь, – его усыпили и повесили. Но усыпить человека можно только хлороформом или морфием, а морфий надо колоть…