Зима отчаяния: читать начало книги онлайн

Пробковые щиты, где они с Путилиным размещали материалы следствия, еще стояли у плохо оштукатуренной стены кабинета. Сняв фотографии и заметки, Сабуров начал раскладывать все заново.

Иван Николаевич Крамской признался, что рисовал фигуру грешницы на холсте, пользуясь пикантными, как выразился живописец, фотографиями неизвестной ему девушки.

– Я понятия не имел, кто она такая, господин Сабуров, – сердито сказал художник, – я решил, что Федор Евграфович, – Крамской пощелкал пальцами, – завел содержанку. Фотографические карточки вошли в моду. Аппарат может купить любой желающий, управляться с ним легко…

Крамской обратил внимание на символ, разглядывая оборотную сторону снимков.

– Знак приметный, – добавил художник, – я бы сказал,гармоничный. Три звена цепи внизу и треугольник наверху. С эстетической точки зрения выбор очень удачен…

Поинтересовавшись, насколько смелыми были снимки покойной, следователь услышал смущенный кашель художника.

– Мы привыкли к наготе, – Крамской неожиданно покраснел, – живописец все равно, что доктор. Однако натурщицы не стоят в таких позах, – он смешался, – ясно было, что передо мной любовница Федора Евграфовича.

Взглянуть на фото возможным не представлялось. Завершивхолст, Крамской вернул снимки Катасонову. По словам художника, искомый символ написали обыкновенными чернилами.

– Знак был довольно маленьким, – задумался Крамской, – не больше четверти дюйма…

Сабуров коротко улыбнулся. В Москве все мерили вершками, но в столице предпочитали британские футы и дюймы. Взяв перо, он попробовал повторить символ, начерченный Крамским в блокноте. Вышло довольно ловко. Сабуров удовлетворенно отпил чая.

– Однако непонятно, что все это значит, – пожаловался он фикусу, – может быть, стоит показать знак фрейлейн Амалии?

Вернувшись к материалам дела, Максим Михайлович устроил на столе что- то вроде треугольника.

– Завалишин, Дорио, Катасонов, – пробормотал следователь, – неужели Адриан Николаевич убил купца из ревности? Он мог пойти на жестокость, такое в его характере. Но Призрак выше его ростом и я видел лицо Призрака, – Сабуров передернулся, – хотя Завалишин мог использовать его как орудие мести…

Максим Михайлович решил сначала разобраться с символом. Знак напоминал ему что- то восточное.

– Вроде арабской или древнееврейской буквы, – он потянулся за обтрепанным городским справочником, – Завалишин упоминал его, как своего учителя…

Отыскав на университетских страницах нужное имя, Максим Михайлович поднялся.

– Стереги провизию, – велел он фикусу, – а я поеду на восточный факультет…

Сабуров надеялся, что экстраординарный профессор по кафедре еврейской, сирийской и халдейской словесности, доктор наук Хвольсон сможет ему помочь.

Умиротворенно тикали большие часы черного дерева. Университетский двор погружался в ноябрьский сумрак. От чашек гарднеровского фарфора веяло горьким кофе. Тускло переливалось золотое тиснение заголовков в застекленных шкафах. Кабинет профессора Хвольсона напомнил Сабурову о гостиной покойного Адриана Николаевича Завалишина.

– Только здесь больше арабских безделушек, – понял следователь, – Завалишин предпочитал китайские…

Речь за большим дубовым столом сначала зашла именно о Завалишине.

– Это большая потеря для востоковедения, – вздохнул профессор, – я имел честь преподавать господину Завалишину древнееврейский и арабский языки. Он обладал уникальным даром, – Хвольсон повел изящной рукой, – он был настоящим полиглотом…

– Я знаю десять языков, – Сабуров в очередной раз почувствовал себя тупицей, – но Адриан Николаевич перещеголял даже меня, – в голосе Хвольсона не чувствовалось зависти, – он интересовался языками сибирских инородцев и австралийских аборигенов. У него была теория, – Хвольсон оживился, – насчет родства американских индейцев и коренных жителей Сибири. Студентом он провел лето на реке Лене, изучая наречия тамошних инородцев, – Сабуров заметил:

– Однако Адриан Николаевич не пошел по академической стезе, – Хвольсонаккуратно помешал кофе. В профессорском кабинете стояла походная печурка военного образца, знакомая Сабурову по крымским окопам.

– Нет, – согласился Хвольсон, – он стремился служить империине на университетском поприще. Впрочем, – профессор указал на ведущие в коридор двери, – мы всеконсультируем различные министерства, господин Сабуров…

Максим Михайловичне сомневался, что Хвольсонсвязан с министерством иностранных дел. Даниил Абрамович имел и церковный чин протоиерея. Профессор преподавал древнееврейский язык и библейскую археологию в духовной академии. Упомянув об отце Добровольском, Сабуров услышал разочарованный голос:

– Отец Евгений обладал редкостными способностями, – заметил Хвольсон, – он стал доктором наук в двадцать семь лет. Адриан Николаевич защитил диссертацию в двадцать три, – Сабуров почувствовал себя еще большей бездарностью, – перед ними открывались блестящие перспективы, но Господь рассудил иначе…

Даниил Абрамович перекрестился на образ Спаса Нерукотворного. В углу кабинета мирно горел огонек лампады.

– Да, – вежливо согласился Сабуров, – очень жаль, когда молодые, талантливые люди безвременно покидают наш мир, – он решил пока не наседать на профессора с расспросами, – Даниил Абрамович, я тоже приехал к вам за консультацией, как к знатоку восточных языков, – Сабуров вытащил блокнот.

– Может быть, в каком- то из знакомых вам алфавитов есть похожая буква? – Хвольсон взял со стола оправленную в серебро лупу. Сабурову показалось, что профессор взглянул на него с интересом.