Зима отчаяния: читать начало книги онлайн

– Потому что я и раньше хотел обратиться к тебе именно так, – сказал он Завалишину, – мне кажется, что в иных обстоятельствах мы могли подружиться…

В оцинкованных ящиках по соседству лежали остальные, по заверениям Завалишина, участники шпионской сети, работающей на Пруссию. Максим Михайлович предполагал, что Третье Отделение сейчас следит за прусскими дипломатами, подвизающимися в столице.

– В записке ты не указал на иностранцев, – Сабуров поднял фонарь, – ты сообщил, что уходишь из жизни, презирая свое предательство. Не полезь ты в петлю, тебя ждало бы лишение прав состояния и смертная казнь, – Завалишин словно внимательно слушал его, – тоже через повешение…

Сабуров решил осмотреть руки покойника. Он видел много убийств, замаскированных под самоубийства. Удавление петлей в таких случаях происходило сзади, борозда располагалась в нижней части шеи.

– Здесь все в порядке, – пробормотал Максим Михайлович, – следов драки или насилия нет, – он внимательно разглядывал нежные запястья Завалишина, – нет и следов уколов. Ты открыл дверь гостю, то есть гостям, – вспомнив уродливое лицо Призрака, Сабуров поежился. Полицейским пришлось сломать замок, однако, по словам Путилина, вначале запоры были в порядке.

– Призрак спустился вниз и сел в экипаж, а второй парень ушел через черный ход, передвинув твой китайский шкаф…

Попытавшись повторить трюк на квартире Завалишина, Сабуров обнаружил, что мебель мог переместить и ребенок. Шкаф оказался бамбуковым.

– Ребенок или женщина, – он вернул руку Завалишина на место, – как женщина могла оскальпировать Грюнау и вбить гвозди в его сердце. Пара преступников, – он задумался, – такое случалось в криминальной практике, – Сабуров сказал трупу:

– Ты вежливый человек ипредложил гостям перекусить. Ты был в халате, – Сабуров видел фотографические карточки с места самоубийства, – но ты и со мной встречался в халате. Вы пили белый чай, – Завалишин молчал, – я знаю, что пили. Потом ты все прибрал, написал послание и отрезал кинжалом шнур с портьеры.

– Или все было совсем не так, – Сабуров тяжело вздохнул, – остается только один способ узнать правду.

Воздрузив фонарь на край ящика, следователь достал трофейный шеффилдский нож.

Иван Николаевич Крамской носил художественную, как о ней подумал Сабуров, блузу темного холста, перепачканную красками. Сбросив на пол эскизы, он усадил Максима Михайловича в покойное кресло, обтянутое вытертым бархатом.

– Сегодня отличный свет, – со значением заметил Крамской, – в ноябре такое случается редко. Не хотелось бы терять время, господин Сабуров. Надеюсь, что я смогу быстро ответить на ваши вопросы, – живописец кивнул на растворенную фортку.

– Курите, пожалуйста. Для холстов дым вреден, но здесь гуляет ветер, – на улице действительно дул почти весенний ветер. На подиуме возвышался скрытый тряпками мольберт.

Небо за окном блистало неожиданной лазурью. Золото шпиля Адмиралтейства резало глаза, на крыше гомонили птицы. Сабуров дошел сюда пешком с Офицерской.

Словно не желая сдаваться зиме, столица притворялась, что на дворе не ноябрь, а март. С Невы тянуло свежестью, лоточники на углах орали: «Пироги, пироги, лучшие пироги!». Утренний ледок хрустел под подошвами ботинок Сабурова, однако емустало жарко в старом верблюжьем шарфе.

– Все ненадолго, – мрачно сказал Сабуров своему отражению в зеркальной витрине дорогой лавки на Вознесенском проспекте, – на следующей неделе метели и понижение температуры до минус пяти градусов…

Артель Художников, где работали и жили живописцы, по словам Крамского, недавно переехала с Васильевского острова в более пристойное место. Товарищество заняло последний этаж доходного дома графа Стенбок- Фермора, выходящего на Адмиралтейство.

– Здесь спальни, ванные комнаты, – Крамской вел его по коридору, – у каждого своя мастерская. Мы вольны брать какие угодно заказы, – ателье Крамского оказалось в несколько раз больше квартирки Сабурова, – но мы должны сдавать в кассу десять процентов выручки от индивидуальных работ и четвертьот групповых…

На расписном деревенском табурете красовался серебряный поднос азиатской работы. Медный чайник источал аромат жасмина, рядом румянились баранки. Сабуров не сомневался, что старшина артели, как представился Крамской, не станет ютиться в трущобах.

Несмотря на громкий выход из Академии,артельщики не бедствовали. Сабуров читал в газетах, что Крамской расписывает главный купол возводящегося в Москве нового собора Христа Спасителя.

– Он берет немалые деньги и за портреты, – Сабуров покосился на треногу в центре студии, – у него есть фотографический аппарат, – новейшее устройство сияло медью. В окружении гипсовых слепков и растрепанных альбомов конструкция смотрелась странно. Крамской перехватил его взгляд.

– Так удобней, – живописец разлил чай, – у многих заказчиков есть время только на пару сеансов. Маковский работает по фотографиям, – он кивнул за окно, – Константин Егорович вышел из артели и трудится самостоятельно, – в голосе Крамского Сабуров уловил зависть, – у него ателье на Дворцовой площади, рядом с его главными клиентами, – зависть сменилась ядом.

– Аппарат стоит сто пятьдесят рублей серебром, – добавил Крамской, – но вещь себя давно окупила.

Сабуров едва удержался от невежливого свиста. Он подозревал, что Иван Николаевич именно столько и берет за портрет.

– Если не больше, – сжевав баранку, Сабуров достал блокнот, – надо поторопиться, он занятый человек, – закурив пахитоску, следователь откашлялся.

– Господин Крамской, меня интересует ваш заказчик, Федор Евграфович Катасонов, недавно ставший жертвой злодейского убийства.

Иван Николаевич Крамской выглядел откровенно не в своей тарелке. Услышав описание картины с Христом и грешницей, живописец почесал курчавую каштановую бороду.

– Это мой холст, – Крамской посмотрел в сторону, – когда я написал портрет покойного Федора Евграфовича, мы некоторым образом, – художник поискал слово, – сдружились. Он попросил меня изобразить евангельский сюжет, – Иван Николаевич налил себе чаю, – подобные картины мырисуем с закрытыми глазами…

Максим Михайлович сомкнул кончики длинных пальцев. Путилин называл такой жест прокурорским.