Так я начал преподавать в Сельскохозяйственной академии. Сперва на полставки, потом на полной и под конец стал заведующим кафедрой.
Здесь, на кафедре, трудилась очень пестрая публика. Были старые большевики, например, Эдуард Юревич. Это был человек, способный мыслить самостоятельно, ибо были там и люди, действовавшие, как автоматы. Среди преподавателей было немало латышей и латышек из России. Одна из них – Новик. Оказалось, когда Альфонс Новик, впоследствии министр госбезопасности ЛССР, сидел в латвийской тюрьме[131], комсомолки из Советского Союза, латышки, с ним переписывались. И эта симпатичная женщина в итоге стала женой Новика, который сам по себе был редкой дрянью. Из российских латышек помнится еще Аузиня. Относительно безвредная, так же, как и Новик. Но были там две или три молодые женщины с горящими глазами, выдрессированные на курсах в Ленинграде в совершенно сталинском духе, хотя сам Сталин уже и умер. Их как бы идейным вождем считалась некая Жемчужина, муж которой был политработником в Прибалтийском военном округе. Эти дамы живо унюхали, что я – не их поля ягода.
В то же время общая атмосфера в академии была весьма обнадеживающей. Там я познакомился с людьми, с которыми созваниваюсь до сих пор. Например, с тимирязевцами – людьми, посланными учиться в Москву в Тимирязевскую сельскохозяйственную академию[132] в 1941 году или попавшими туда после ранения.
Я читал лекции иначе, чем большинство тогдашних преподавателей, так как предпочитал, чтобы студенты мыслили самостоятельно, доходили до понимания предмета. Если кто-то из них говорил, например: «Плеханов ошибался», я отвечал: «Хорошо, пусть будет так. Плеханов ошибался. Но я ручаюсь, что Плеханов был умнее меня и умнее и образованнее любого из вас. Теперь разберемся, в чем же именно он ошибался».
Я со своими студентами отправлялся в библиотеку, в отдел зарубежной литературы, брал и рекомендовал им хорошие книги в убедительном переводе, скажем, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл. В течение года вся группа успевала обменяться этими книгами. В конечном счете период Сельскохозяйственной академии, несмотря на препятствия и трудности, запомнился мне как нечто очень светлое.
Через год или полтора после моего прихода ректором Академии стал Янис Ванагс. Это был человек известный. В 1940 году он занимал пост наркома сельского хозяйства, во время коллективизации также возглавлял министерство. Был он со странностями, впрочем, симпатичными.
Однажды ректор издал приказ, показавшийся мне неверным. Будучи относительно молодым и ершистым (мне исполнилось тридцать четыре), я пошел к нему объясняться. Ванагс сильно косил. Он смотрел на меня и молчал. Я горячо доказывал ему его неправоту. Он продолжал наблюдать меня, можно сказать, с двух сторон. Умолк, наконец, и я. Он сидел и молчал. Я сидел и молчал. Ванагс думал чрезвычайно медленно. Прошла еще минута. И вдруг он расплылся в улыбке и сказал: «Вы правы. Как я сам сразу не сообразил. Во всяком случае – повторяю, вы правы». После чего начался подробный разговор – кто я, откуда. Это нас очень сблизило. В заключение он сказал: «А приказ я отменю. Это пустяки».
Попрощавшись, я ушел. Вдруг – уже на лестнице – слышу, меня зовет секретарша. «Вернитесь, пожалуйста!» Я вернулся в кабинет, и Ванагс сказал: «Как вы хотите? Чтобы я объявил, что вы приходили ко мне, объяснили это дело, и я после этого отменяю приказ, или ваше имя не стоит упоминать? Как скажете, так и будет». Я ответил: «В этом вопросе я совершенно не нужен. Пусть будет так, что вы, хорошенько все обдумав, решили отменить свой приказ, и все». «Ладно, – сказал Ванагс, – но учтите, я готов был назвать автором решения вас».
Таков он был, Ванагс. Я с ним дружил до его смерти. Часто навещал его. Сказал речь и на его похоронах. Он был истинным патриотом Латвии, сторонником Берклавса до тех пор, пока с последним можно было говорить. Под руководством Ванагса Сельскохозяйственная академия в сравнении с другими вузами была чистым раем.
Преподаватели наши вообще были очень интересный народ. Ректор Янис Ванагс – это раз. Декан агрономического факультета, позднее проректор Академии Семен Погодин, уроженец Резекне, в молодости потерявший руку при работе на молотилке. Замечательный певец. Быть с ним вместе на какой-нибудь студенческой вечеринке, на свадьбе было настоящей радостью. К сожалению, спился и умер, отправившись на машине домой. Невеселая судьба.
Одно время партийным секретарем был Райнис Скуянс. Его мать, латгалка, назвала сына именем великого поэта. В то время появилась очередная идея – мы поднимем сельское хозяйство (притом, как всегда – сразу, одним махом), если укрепим колхозы молодыми учеными – доцентами, кандидатами наук.
Я был членом партбюро. Оказался у телефона, когда прозвучал звонок из ЦК: завтра до десяти утра представить список – нужны десять кандидатов наук и доцентов, имеющих стаж работы в сельском хозяйстве, которые могут возглавить колхозы. Признаться, я попросту испугался, так как понял, что сейчас начнется. Будут вызывать всех подряд, вызванные постараются выкрутиться, их станут уговаривать…
Говорю Скуянсу: «Райнис, только что звонили из ЦК. Что будем делать?». А он в ответ с лучезарной латгальской улыбкой: «Да ничего». Я продолжал кипятиться: «Это же ЦК! Список нужно доставить до десяти утра. Это же не шутки!» – «Ну, если надо, позвонят еще раз». – «Слушай, это был приказ!» – «Они приказали, они пусть приходят и договариваются».
Оттуда второй раз не позвонили и по сегодня. Я Райниса считал, грешным делом, несколько простоватым сельским парнем, а оказалось, что он в десять раз умнее меня.
Был еще у нас генерал Петр Бауман, сын латышского революционера, родившийся в Одессе. Всю жизнь служил в Чека, потом в Красной Армии, женился на молодой девушке Мирдзе, ставшей потом профессором Мирдзой Баумане, хорошей подругой моей жены.
Со мной он был, с одной стороны, в отношениях почти враждебных, поскольку для него партийность и партийные идеалы были превыше всего, и на партсобрании он мог меня оборвать, если мои соображения казались ему чересчур либеральными. В то же время в чем-то Бауман мне был ближе, чем любой другой в академии: он был одессит, по характеру этакий одесский сорви-голова. Он вкусил той неповторимой смеси юмора и бесшабашности, что составляет воздух Одессы. И в этом у него, конечно, не было соперников.
Однажды жена послала меня на рынок Матиса за покупками. Иду и вижу Баумана – он получил от жены точно такое же поручение. Мы решили немного прогуляться, поговорить. И вдруг Бауману пришло в голову спросить: «Вы знаете, что я сидел?».
Я из телефона-автомата позвонил жене и сказал: пусть пока не ждет меня с покупками, у меня важный разговор с Бауманом. Женя все поняла с полуслова.
До 1937 года Бауман был начальником пограничной заставы, охранявшей огромный и ответственный участок границы. В роковом 1937 году его вызвали на совещание командиров погранслужбы. Кровавый палач Ежов, руководивший совещанием, сказал с трибуны: «Я привез вам три наказа товарища Сталина: первый – боритесь с врагами народа, второй – боритесь с врагами народа и третий – боритесь с врагами народа. Теперь можете разойтись». На обратном пути с совещания Баумана арестовали. «Очень скоро я готов был сознаться в чем угодно, если бы только было в чем сознаваться». Я спросил Баумана: «Почему?» – «Камерный синдром», – отвечал он.
В тюрьмах, построенных еще при царе и отвечавших нормам того времени, при Сталине ввели совсем другие нормы: в камеру, рассчитанную на 20 человек, умудрялись втиснуть 140 арестованных. При входе в перенаселенную камеру человек чувствовал, что сможет выдержать здесь от силы два-три, много если четыре дня. Невозможно пошевелиться, не задев при этом кого-нибудь. Чтобы повернуться на другой бок, всем, лежащим на нарах, нужно сделать это разом. Воздуха нет. Проходит неделя, вторая, тебя не вызывают. Ты ждешь. Обрастаешь бородой и слоем грязи. В баню не ведут. Арестованный понимает, что наказание ждет его так или иначе, сидеть наверняка придется, – так может быть, если признаться в какой- нибудь мелочи, дадут лет пять лагерей, там хотя бы дышать будет можно, работать. Только не оставаться здесь.
И заключенный начинает лихорадочно соображать, как быстрее попасть в лагерь. Прикидывать, что он все-таки мог бы сделать. Один выдумает себе преступление на пять лет, другой – на десять. Но, конечно, в итоге «намечтавший» себе вину, тянущую на пять лет, приговаривался к расстрелу, а тот, что согласен был на десять, получал всего пять.
В конце концов Баумана освободили так же неожиданно, как арестовали.
Мир, подробно обрисованный в тот раз Бауманом, был поистине ужасен. Реалии 1937 года просто невозможно себе вообразить. Это был один из самых жутких рассказов, слышанных мною в жизни.
Позднее выяснилось, что в такой же ситуации побывал и один мой знакомый времен Латышской дивизии – Рудзитис, старый большевик. Во время войны нам случилось как-то вместе пробираться лесным массивом, по пути мы разговорились, и я узнал, что мой спутник до 1937 года служил в Чека, занимал высокий пост в прокуратуре.
Однажды, уже после XX съезда КПСС мы встретились в Риге, и я заехал к нему домой. Говорили о том о сем, и я затронул тему сталинского террора. Оказалось, и Рудзитис, так же как Бауман, в 1937 году попал в камеру, где вместо десяти содержались сто заключенных. Но он этим гордился! «Я был крепкий орешек, я это выдержал!» Беседа продолжалась, и мой визави вдруг потянул носом и заявил: «От тебя плохо пахнет». – «Почему? Я недавно был в бане, да и сегодня умылся как следует». – «От тебя воняет говенным либерализмом!» – «Хм, насчет либерализма вы, может быть, и правы. Но почему это либерал должен быть говенным?» Рудзитис не унимался. «Ты же историк, так? А до тебя, вижу, не доходит. Ты знаешь, сколько солдат погибло в Первую мировую?» – «Около 10 миллионов». – «А сколько человек после войны скосила испанка?» – «Эпидемия гриппа? Еще больше, 20 миллионов». – «Вот. А теперь представь себе на миг: весной 1914 года мы в Европе расстреляли каких-нибудь 150–200 тысяч – всех этих королей, кайзеров, министров, заводчиков, генералов, газетчиков, всех, кто толкал Европу к войне. И вообрази, что таким простым способом мы предотвратили Первую мировую войну. Сколько жизней мы бы сэкономили? Об этом ты подумал? Ведь выходит, что, перестреляв всю эту сволочь, мы бы совершили самую гуманную работу на свете! Мы этого не сделали своевременно, но, по крайней мере, пытались сделать после войны». Он говорил о красном терроре в России, который целиком и полностью оправдывал. Таких он был убеждений.
Итак, после смерти Сталина комиссар госбезопасности Берия был осужден и расстрелян, Чека унижена, в обкомы и горкомы теперь было не обязательно избирать начальника соответствующего управления КГБ, и место диктатуры органов безопасности, действовавшей при Сталине, заняла диктатура партии. Можно сказать, что в сравнении с предыдущими годами при Хрущеве произвола стало все-таки меньше.
Началась оттепель. В средней школе мы проходили, что такое оттепель. Это не равномерное прибавление тепла и света, а волнообразное движение: то снег и лед начнут таять, то опять приморозит, поскольку таяние высвобождает холод. Новые волны тепла и новые заморозки.
В обществе поначалу вроде бы ничего не изменилось. Но когда Илья Эренбург опубликовал свою повесть «Оттепель» (1954), несмелому времени ожиданий было дано имя. Люди заговорили об оттепели. В партийной печати тут же задались вопросом: что это за термин такой? Когда же был этот мороз, если теперь наступила оттепель? Все идет, как тому следует, мы движемся вперед и выше по пути, указанному партией. И все же через некоторое время никто уже не сомневался, что упомянутая оттепель началась.
В отличие от Сталина Хрущев не стал запираться в стенах Кремля, а начал разъезжать не только по своей стране, но и по зарубежью. Увиденное там заставило его скоропалительно ухватиться за некоторые идеи, которые он решил проводить в жизнь, не считаясь с нашей ситуацией и возможностями, притом, как водится, в безоговорочном порядке.
Я в это время все еще работал в Сельскохозяйственной академии, известной относительным свободомыслием. На собрание, где должны были обсудить спущенный республике план введения огромных кукурузных плантаций при одновременном сокращении традиционных клеверных полей и площадей кормовой свеклы, приехал даже министр.
[131] Альфонс Новик отбывал заключение в Латвии с 1933 по 1938 год.
[132] В советские годы московской Сельскохозяйственной академии, основанной в 1865 году, было присвоено имя Климента Тимирязева.
Конец ознакомительного фрагмента.