Моя должность – командир роты противотанковых ружей – требовала, чтобы я придавал каждому батальону по одному своему взводу. Взводы расположены по периметру всего полка, и я их каждый день должен инспектировать. Для меня это означало необходимость обходить линию фронта. Разумеется, не спереди, а с тыла. Но линия эта не была четко обозначена. Она была где-то возле Виеталвы или чуть дальше, во всяком случае к западу от Мадоны. Вспоминаю без горечи. Я шел по огромному полю, впереди был лес, именно там находился один из моих взводов. И тут вдруг снайпер начал стрелять. Я слышал, как пули проносятся рядом, слышу и сейчас их звук. Я оставался спокойным и, вступая в диалог с тем снайпером, начал петлять согласно тактической науке, бросаться то в сторону, то назад, пока благополучно не достиг леса. Это был своего рода любопытный стресс. Пережитая опасность уже через минуту казалась славным приключением. Ведь я был молод.
В конце лета 1944 года, когда мы подходили все ближе к Риге, меня вдруг вызвали в штаб полка. «Вы по-немецки говорите?» – «Говорю». Никто ничего не объяснил. Но приказ был – взять с собой все свои вещи и следовать в штаб дивизии. Вначале и там ничего не сказали, дали только заполнить странные какие-то анкеты – гораздо более подробные, чем обычно. Скажем – каково было имущественное положение родителей в момент вашего рождения? Каково было их имущественное положение, когда вам исполнилось 15? Тогда же нам сообщили, что в боях под Ригой откололась группа немецких войск, примерно сто двадцать тысяч человек. Вот-вот их возьмут в плен, и тогда понадобится большое число переводчиков, чтобы допросить пленных, зарегистрировать, записать их данные. Вот так появилась срочная надобность в переводчиках с хорошим знанием немецкого языка, и моя ситуация на фронте резко изменилась.
Анкеты оказались только первой ступенью проверок. Меня и других кандидатов переслали в штаб фронта, находившийся гораздо дальше от передовой. Там нас ждала целая бригада, прибывшая из Москвы, – полковники и подполковники, профессоры германистики.
Один из них обратился ко мне: «Расскажите, где, когда, в какой школе вы учили немецкий язык?». Я ответил: в Риге, в Немецкой начальной школе. Москвич обернулся к остальным: «Он говорит по- немецки не хуже, если не лучше нас с вами». Очень их впечатлило и то, что я рассказал о полковом кружке военных переводчиков, который создал полковник Шпонберг. Это был как бы небольшой, узкий клуб по интересам, где мы говорили по-немецки и осваивали терминологию военного перевода.
Больше ко мне вопросов не было. Мне сообщили, что я принят переводчиком в СМЕРШ, отдел контрразведки. Правда, с небольшим дополнением: переводчик временного запаса. Что такое СМЕРШ? Сокращенное СМЕРТЬ ШПИОНАМ. Контрразведка, другими словами – фронтовая Чека.
Положение мое изменилось. Здесь давали лучшую пайку. Каждую неделю получали еще и дополнительно продукты, даже и такое лакомство, как сгущенное молоко. Пробьешь в жестяной банке два отверстия, заляжешь в стог сена и медленно, с наслаждением всасываешь, впитываешь в себя эту сладость. Однако многие привилегии, полагавшиеся постоянному составу СМЕРШа, ко мне не относились. Например, магазины Военторга, доступные лишь командирам высшего звена. Иерархическое деление людей на несколько сортов, ставшее одним из признаков советской системы, в армии было особенно ощутимо. Но я был не в обиде.
Сначала я переводил допрашиваемых немцев и некоторые перехваченные фронтовые документы. Мы хорошо знали, кто именно противостоит нам, и немцы знали о нас не меньше. Бывало, что в момент капитуляции они обращались к нашим полковым командирам, называя их по имени-отчеству. В нескольких случаях мне пришлось исправлять грубые ошибки других переводчиков, передо мной рассматривавших перехваченные немецкие документы. После этого меня перевели в штаб фронта. Вот один из примеров: был перехвачен документ с пометкой «АОК18». Перевели это сокращение как Армейский отдельный корпус, что вызвало немалый переполох. Война шла к концу – и вдруг оказывается, что Гитлер нашел возможность каким-то образом незаметно подослать на Курземский фронт целый корпус, значит, минимум три дивизии! Это была сверхнеприятная новость. Когда бумага оказалась у меня, я смог успокоить командование: речь шла о 18-й армии – Armeeoberkommando 18, – а то, что она как раз и стоит против нас, мы давно уже знали. Этот случай заметно поднял мой авторитет; теперь подобные документы то и дело несли мне на проверку.
У нас работало и очень много латышских переводчиков – и на допросах, и с бумагами. Одно время я оказался свободен, немцев на допрос не приводили, и мне дали перевести рассказ Виктора Эглитиса – отца Аншлава Эглитиса. Уже потом я узнал, что Виктор Эглитис был арестован, и смершевцы хотели знать, что это за человек[100]. Я сказал, что сам писать не буду, но могу диктовать. Катя под диктовку писала на машинке и очень сопереживала судьбам героинь рассказа. Потом мне дали еще одну новеллу, еще. Все это были рассказы о любви. Один из них даже мне очень понравился. Так я перевел целую книгу, что заняло не одну неделю. Переводя прозу Виктора Эглитиса, следовало искать в ней антисоветские высказывания. В конце концов я кое-что нашел, но не в прозе, а в высказанных публично упреках Эглитиса Гитлеру: фюрер, видите ли, «осквернил трупами жидов землю Латвии». Когда я показал эти строки начальству, на них не обратили внимания – ведь они не были направлены против Советского Союза.
Через какое-то время мне сообщили, что доверяют самостоятельно разобраться с одним делом. Я о подобных предложениях слышал от коллег и понял, что это проверка – гожусь ли я для работы в СМЕРШе.
Дело оказалось непростым. Немцы в Литве завербовали русского военнопленного, чтобы заслать в партизанский отряд. Пленник был хорошим наездником, музыкантом – играл на гитаре, мандолине и гармошке, пел, да и собой был хорош. И в той стороне, где ему пришлось действовать по заданию немцев, у него появилась любовница, дочь лесника. Девушка не знала по-русски ни слова, он, в свою очередь, не понимал литовского. Каждую ночь он садился на коня, добирался до дома лесника, ночевал там и наутро возвращался в отряд. Оба, видимо, обходились без знания языка.
Арестовали и предателя, и его любовницу, но так как отдельной вины за ней не нашли, дали ей всего пять лет. В те времена, если человек, осужденный на десять лет, утверждал, что посажен «ни за что», ему возражали на полном серьезе: «Ни за что дают только пять лет, а у тебя – десять!» Речи о том, чтобы освободить арестованного за недоказанностью вины, вообще не было. Такого не случалось. То были законы сталинского своеволия с прибавлением военных обстоятельств, которые и сами по себе то и дело рождают всякого рода несправедливости.
Прокуратура обжаловала «слишком мягкий» приговор. Дочь лесника якобы заслуживала более жесткого. Мне предстояло провести дополнительное расследование. В кабинет ко мне привели молодую женщину – не скажу что красавицу, но сильную, статную и совершенно спокойную женщину; она действительно ни слова не понимала по-русски. Она отвечала несколько даже меланхолично – да, приезжал на коне, проводил ночь, я его кормила, он уезжал. И все. Я ей поверил и сообщил, что мне не удалось открыть ничего, кроме уже известного.
Больше мне самостоятельных «дел» не предлагали. Стало совершенно ясно, как и что делается в этой конторе: мне следовало найти что-нибудь, высосать из пальца, выдумать улики против ни в чем не повинного человека. Тогда бы передо мной открылась карьера – какая-никакая, а все же карьера. Я вспомнил маму, братьев. Нет уж, к черту такую карьеру!
Я был не единственным, кто так себя вел. Помню, например, Григория Зуймача, который в тех же примерно обстоятельствах поступил так же. Но были и такие, кто, быстро поняв, что от них требуется, потом служил в органах[101] и взбирался вверх по карьерной лестнице.
В октябре 1944 года, сразу после освобождения столицы я со стороны Московской улицы вошел в Ригу. В Кенгарагсе еще слышались выстрелы: на той стороне Даугавы оставались немцы. Мы шли вдвоем с одним русским офицером, славным парнем, посланным со мной просто для того, чтобы в случае чего я не оказался в одиночестве. Мы шли по городу, над которым еще продолжались воздушные бои; когда с самолета раздавалась пулеметная очередь, люди прятались в дворовых арках. На улицах Гертрудес и Матиса еще сохранялась атмосфера боя, но дальше все выглядело мирным. Правда, на улице Томсона, где до войны я жил в семье брата, все дома были изрешечены пулями.
Дошли до улицы Калькю, решили добраться до набережной Даугавы. В том месте, где теперь площадь Ливов (тогда ее еще не было), горели два здания магазина Pestalocci, хорошо знакомого мне с детства, – здесь продавали замечательные игрушки, замысловатые, умные и дорогие. Было неимоверно жарко. Я присел там, где сейчас кафе Nostalgija, у меня уже не было сил. Пробовал накинуть плащ-палатку, взятую с собой, – это большой кусок брезента, в который можно закутаться, на котором можно улечься и тому подобное. Нас было уже трое – к нам присоединился незнакомый рижанин. Потом он поднялся, мы видели, как он дошел до берега Даугавы и как упал, настигнутый случайной пулей.
Латыши, с которыми удалось поговорить на улицах, рассказывали, что перед приходом Красной Армии люди толпились главным образом в районе президентского дворца, перед Государственным банком, немцы там выдавали пропуска на тот берег Даугавы, в Курземе. Крестьяне с семьями, повозками, а то и с коровами ждали своей очереди, а над ними летали то немецкие, то советские самолеты. Мосты были взорваны. Вдоль набережной через каждые пять- десять метров чернели воронки от бомб и снарядов. Не работала, понятно, и электростанция.
Говорили еще, что в Риге в последние «немецкие дни» людей хватали на улицах, чтобы увезти в Германию. Моя бывшая квартира на улице Веру была полностью разрушена снарядом, выпущенным с истребителя. Взрывом уничтожило уникальные культурные ценности, – все, что собирали отец, братья и я, в том числе мою библиотеку с первоизданиями русских классиков. На улице Веру мы жили дважды в двух разных местах. Теперь я стучался в двери наших бывших соседей Соковых.
За дверью молчание. Постучался настойчивее. Безрезультатно. Тогда я начал звать: «Лёня! Боря! Откройте!» Дверь отворила их старшая сестра Александра, за ней стояла мать, старая госпожа Сокова.
Обе в один голос воскликнули: «Петя! Ты жив!» И сразу последовал недоуменный вопрос: «Разве в армии есть евреи?». Вид у меня был внушительный: форма, сапоги, «наган» и вдобавок автомат ППШ, взятый с собою «на всякий случай».
А дальше пошли рассказы… Муж Александры, Буш, был на улице задержан немецким патрулем, уведен на корабль и вывезен, видимо, в Германию. Боря Соков где-то получил UK («не подлежит призыву», по-советски – «бронь»). О Лёне они якобы ничего не знали (потом был слух, что он воевал на стороне вермахта, у власовцев).
Нора служила переводчицей в псковском гестапо[102]. Франк отморозил обе ноги под Сталинградом, самолетом был доставлен на вермахтовскую «большую землю», ноги ему ампутировали. Об Акселе и Волдемаре они ничего не знали. Владек воевал в Польше, по всей вероятности, в «пролондонской» Армии Крайовой. Юрек сидел где- то в гитлеровском концлагере. Все Лаздыньши «ушли с немцами». Потом я слышал, что доктор Лаздыньш якобы стерилизовал евреек, бывших замужем за латышами. Тут возник трудный для расово озабоченных вопрос, потребовавший специальных решений, – даже у некоторых латышских офицеров были жены-еврейки. Такой вот получилась встреча с улицей Веру в 1944 году.
Наша войсковая часть в это время стояла где-то между Огре и Ригой… На улице Миера мы разыскали дворника, сначала жутко испугавшегося. Я спросил его: «Вы не могли бы указать нам свободную квартиру, где переночевать? Нам ничего не надо, только пробыть до утра. Еда у нас своя». Успокоившись, он привел нас в роскошную квартиру с прекрасной библиотекой. Там были все издания Zelta ābele[103] и многие замечательные книги на латышском, знакомые мне, – «Всемирная история», «Земля и народы». И отдельный шкаф со старинными, редкими изданиями русской литературы. Хозяева жилища то ли жили когда-то в России, то ли прониклись русской культурой.
Мы быстро уснули, а утром вернулись в свою часть. Однажды, через десятилетия, когда отмечалась годовщина освобождения Риги[104], жена меня спросила: «Слушай, как тогда выглядела Рига?». Мы говорили с ней по-русски, и мне кажется, я нашел точное определение: «Как оцепеневший от ужаса город». Страх перед красными тогда буквально висел в воздухе.
Через несколько дней и нашу часть разместили в Риге, где-то на окраине; я фактически был свободен, мне там нечего было делать, и я бродил по городу.
Дошел до Эспланады, которая тогда еще была не парком, а пустой площадью. Увидел в одном месте толпу людей. Мне попался на глаза знакомый офицер-хозяйственник запасного полка, спрашиваю, что здесь такое. «Есть указание провести митинг, выразить радость по случаю освобождения Риги». Очевидно, начиналась вся та пропагандистская суета, что отличала и первый год советской власти – с приветствиями товарищу Сталину, с возгласами «Ура!». Я ушел. Но позднее мне рассказали о случае на этом самом митинге.
В нем принимали участие майор Красной Армии Эдуард Берклавс и только что присланный из Москвы второй секретарь ЦК КПЛ Иван Лебедев. В каждой республике Советского Союза второго секретаря ЦК присылала Москва. У него были самые широкие полномочия, но была и задача как-то ужиться с первым секретарем, местным кадром. Этот Лебедев был большевиком определенного склада – энергичный, деловой, знающий толк больше в хозяйственных, чем в иных вопросах. И довольно грубый. На том митинге он подошел к Берклавсу, посмотрел на его кирзовые сапоги[105] и сказал: «Эдуард Карлович, неужели вы не могли найти сапоги получше?». Тут нужно пояснить, что каждому офицеру для ежедневного пользования выдавались кирзовые сапоги, а для торжественных случаев дополнительно – кожаные. И у меня такие были. Но Берклавс до Риги дошел с боями, а не приехал поездом, как Лебедев. Он опустил взгляд на свои сапоги и сказал: «А чем плохи мои сапоги? В них я пешком дошагал до Риги!».
Это был, кажется, первый раз, когда Эдуард Берклавс позволил себе такую вольность с высоким начальством.
Осенью 1944 года «отрезанная» группа немецких войск вырвалась из окружения и образовала так называемый «Курляндский котел». Поэтому так много переводчиков, как думали вначале, не понадобилось. Меня и еще пятерых офицеров командировали в Матишскую волость. Туда, в огромные сараи, сохранившиеся, кажется, с помещичьих времен, были свезены трофейные документы из германских штабов и других учреждений – печатные и рукописные, сваленные как попало. Никто не знал толком, что делать с этой горой бумаг. Там работали и специалисты из архивов, мужчины и женщины, но с ними у нас не было никакого контакта. Наша задача была уяснить, нельзя ли часть этих документов использовать в других целях. В каких – по- настоящему не было сформулировано. Мне все это было достаточно интересно. Деловые бумаги, счета меня не интересовали. Зато здесь можно было читать немецкие и латышские газеты последних лет – там были Deutsche Zeitung im Ostland[106], Tevija[107] и много чего еще. Когда я демобилизовался в августе 1946 года, была разобрана и инвентаризована хорошо если половина тех бумаг.
Так мы жили, причем денежное довольствие я получал в 355-м Латышском стрелковом полку, стоявшем в это время в Резекне. Раз или два в месяц я ездил туда получить зарплату и показаться начальству.
[100] Виктор Эглитис был арестован 10 октября 1944 года «за активную антисоветскую деятельность в период немецкой оккупации». Обвинение базировалось на опубликованном в газете Tevija рассказе В. Эглитиса «Нелюди», а также многих других публикациях антисоветского и антисемитского характера.
[101] Органы – эвфемизм, которым в Советском Союзе обозначали службы государственной безопасности.
[102] Гестапо (нем. Geheime Staatspolizei) – секретная полиция в нацистской Германии. На оккупированных восточных территориях отделений гестапо не было. Так ошибочно именовали иногда Полицию безопасности (нем. Sicherheitspolizei, сокращенно Sipo) и Службу безопасности (Sicherheitsdienst, SD)
[103] Zelta ābele – основанное Микелисом Гоппером книжное издательство, книги которого отличало высокое художественное и полиграфическое качество.
[104] День освобождения латвийской столицы от нацистской оккупации – 13 октября 1944 года.
[105] Кирза – искусственный заменитель кожи, из которого изготавливались солдатские сапоги.
[106] Deutsche Zeitung im Ostland («Немецкая газета в Остланде» – ежедневная газета рейхскомиссариата Остланд (1941–1944).
[107] Tevija – газета на латышском языке, находившаяся в ведении Отдела пропаганды Рейхскомиссариата (1941–1945).