Но еще до демобилизации, в мае 1946 года у меня начался роман…
В то время знакомства и дружбы завязывались необыкновенно легко. Случалось, весь вечер говоришь по душам с человеком, увиденным впервые, чтобы потом не встретить его ни разу в жизни или через годы вдруг столкнуться с ним на рижской улице. В одной новой для меня еврейской компании я познакомился с невестой моего друга, студенткой медицинского факультета. Несколько раз нас приглашали в их студенческую группу. Во время войны девушка была в эвакуации в Средней Азии, поступила на медицинский факультет Самаркандского университета. Узнав, что Рига освобождена, поспешила вернуться в Латвию.
В Риге она пришла в свой довоенный дом – квартира ее была в известном здании, построенном Нейбургсом[115] в 1934 году, на улице Бривибас рядом с Элизабетес. Но ее квартиру уже занял какой-то советский генерал. Девушке было тогда немногим более двадцати, но энергии в ней было хоть отбавляй, и когда нужно, та шла в дело. Генеральше, открывшей ей дверь, она с порога заявила: «Это моя квартира!». Новая хозяйка не осталась в долгу: «Откуда ты такая взялась?». И пригрозила нахалке Сибирью.
Девушка отправилась в квартирное управление и закатила там скандал (она одинаково хорошо говорила и по-русски, и по- латышски), пригрозив, что в случае чего поедет жаловаться самому товарищу Сталину. Неизвестно почему, ее слов испугались. И на всякий случай нашли для нее приличную квартиру с готовой, тоже вполне пристойной мебелью. Но тогда я ее еще не знал.
В той компании я дружил с двумя девушками – кроме невесты приятеля еще с одной. Потом та переехала, жила вдали от Латвии, но мы иногда созванивались, и лет десять назад я побывал у нее в гостях.
Тогда же я был готов жениться, но по-настоящему не знал, на ком остановить выбор. Однажды – 15 мая – у меня на руках оказалось два билета на оперу Верди «Риголетто», и я сначала отправился к невесте приятеля, она жила ближе. Девушка сказала: «Спасибо, но нет, надо готовиться, завтра семинар». С ней такое бывало часто – соберемся повеселиться, выпить и тому подобное, а она: «Я не могу, у меня завтра семинар…». Так было и на этот раз. «Ну что ж, – сказал я, – пойду к той, другой». – «Нет, это не годится, – сказала чужая невеста, – тогда я иду с тобой».
На следующее утро она была моей невестой.
После спектакля мы зашли в небольшой ресторанчик… Я проводил ее до дома, разговорились о жизни, обо всем на свете, и как- то вдруг оба поняли, что созданы друг для друга. Вспомнили, как однажды всей компанией пошли на танцы, она там все время танцевала со своим нареченным, но один танец уделила и мне. Между прочим, спросила, каковы мои планы на будущее. Я сказал: «Хочу жениться и хочу двух сыновей, которые заменили бы мне моих двух братьев». Я ей тогда показался странным.
Если бы с сегодняшних позиций посмотреть на то, что между нами случилось в тот вечер, любой из современных молодых людей сказал бы: «Блин, да ровным счетом ничего не случилось!». Мы даже не поцеловались по-настоящему. Так только… Ну, совершенно платоническим не был и тот наш поцелуй, а вот романтичным – в прямом смысле слова – да. Они жили на первом этаже, ее мать уже спала, так что удирать мне пришлось через окно.
Женя действительно родила мне двух сыновей. 15 августа 1946 года справили скромную свадьбу. У каждого из свидетелей биография была чем-нибудь да необычна. Одним был уже не раз упомянутый Борис Либман, в то время в Москве изучавший химию. Вторым – Габриэль Цивьян, позднее известный под именем Гунарса Цирулиса. Выглядел он чистым арийцем, прекрасно говорил на латышском, русском, немецком, английском, именно поэтому при немцах, хотя и с множеством опасных приключений, выжил. Поначалу он нашел глухой уголок в Латгалии, где работал легально, но когда там стало чересчур горячо, каким-то образом через пол- Европы добрался до швейцарской границы. Я рассказываю то, что слышал от него самого. В Швейцарии у него была родственница, она еще в царское время уехала туда, там вышла замуж. Семья была зажиточной. Но на границе начался скандал – швейцарцы еврейских беженцев не принимали. Гунарс объяснял пограничнику, что его ждет, если он вернется в Латвию. Тот отвечал: «Закон есть закон, я вас обязан отослать обратно!» – «Но мне всего лишь нужно связаться с родной тетей!» – «Да, понятно, но прежде вы должны вернуться в Германию». Помолчав и глядя куда-то вбок, непреклонный страж сказал: «Вот если бы на территории Швейцарии вы совершили какое-нибудь правонарушение, пришлось бы вас задержать!». Гунарс схватил со стола массивную чернильницу и шмякнул об пол. «Две недели ареста», – произнес страж границы.
Двух недель хватило, Гунарс связался с тетей, и она добилась того, чтобы его освободили. Потом тетя и другие родственники заботились о нем; он изучал на курсах Лиги Наций французский и еще какой-то язык. Позднее эти знания ему пригодились в должности секретаря Союза писателей Латвии, ведавшего в числе прочего зарубежными связями. Анна Жигуре, писательница и первый после восстановления независимости посол Латвии в Финляндии, рассказывала мне потом, сколь многому она научилась у Гунарса.
Еще на свадьбу прибыли гости из Москвы, были и однокурсники моей жены с латышского потока. Женя рассказывала: вначале в группе была настороженность – явилась какая-то еврейка из эвакуации… Но лед быстро растаял, и она чувствовала себя в группе прекрасно.
Один пример. У Жени были единственные и притом дырявые туфли. После дождя она пришла в университет, промочив ноги, потом это случалось еще не раз. Тогда Китти Витола, дочка часового мастера университетского отдела астрономии, сказала: «Коллега (тогда студенты именно так обращались друг к другу), не обижайтесь, но вот вам сухие туфли. И вот бумага, натолкайте внутрь ваших и заверните их». Это был незабываемый жест.
В одной группе с Женей учились будущие медицинские светила, такие, как профессор Эрнест Гаудиньш или доктор Айна Муцениеце.
Итак, мы с женой были студентами, изучали: она – медицину, я – историю. У меня, наконец, был свой дом и плюс к этому мудрая теща. Бывало, мы, молодые, поцапаемся, и Женина мама говорила: «Если вы разбежитесь, я уйду вместе с Петей, останешься ты одна!». Мы с матерью жены были в самых дружеских отношениях. Как через много лет заметил мой старший сын, она со своими четырьмя классами, законченными еще при царе, была одним из интеллигентнейших людей, встреченных им в жизни.
Пытаясь хоть как-то отблагодарить тещу за все ее добро, я делился с ней знаниями, читал как бы мини-лекции для одного слушателя. Когда я приходил на обед, у нее уже был готов списочек вопросов: что было с тем-то королем, с таким-то городом, что я могу сказать о том- то и том-то. Например, если Женина мама интересовалась Моцартом, я рассказывал заодно и об эпохе Моцарта, его окружении.
Что касается моей жены, она училась самозабвенно. Весь мир мог хоть провалиться в тартарары, Везувий извергнуть лаву не только на Неаполь, но и на Ригу, – ее было не оторвать от книги или конспекта. Тут был, кажется, своего рода мазохизм. Когда в эвакуации Женя сдавала экзамен по микробиологии, ей записали в документах, что она успешно сдала экзамены и за первый, и за второй семестр. Теперь в Латвийском университете она объявила, что запись не соответствует действительности, по второму семестру ее не спрашивали, и попросила разрешения сдать экзамен за вторую часть курса. Позднее я случайно познакомился с доцентом, принимавшим у нее тогда экзамен, он и спустя годы не мог опомниться от удивления: «Ну, знаете, ваша жена – совершенный уникум!».
С однокурсниками, товарищами по латышской группе у жены сложились наилучшие отношения. Она родилась в Риге, до войны училась в русской частной женской гимназии Олимпиады Лишиной, а закончила гимназию Наталии Драудзини, где обучение велось на латышском языке. Кроме русского и латышского она, как многие рижане того времени, свободно говорила и по-немецки, хотя в немецкой школе не училась ни одного дня.
В учении Жене непременно нужно было быть первой, и она ею стала. Она получала Сталинскую стипендию, окончила в 1948 году университет с отличием и по всем статьям перед ней была прямая дорога в аспирантуру. Женю вызвал декан, профессор Шмит, и спросил: «Позвольте уточнить: вы русская или латышка?». Женя ответила: «Не первое, не второе. Я еврейка». – «А, это интересно…» И тема аспирантуры была закрыта.
Но и положение латышей в 1948 году было не проще. У одного двоюродная сестра в Сибири, у другой дядя неведомо где… В конце концов нашлась одна безупречная абитуриентка – при немцах ее пригнали в Латвию из Белоруссии. Ее и приняли в аспирантуру. Аспирантуру она закончила, но затем не написала ни строчки текста, который можно было бы квалифицировать как научную публикацию, да и преподавателем она оказалась никудышным.
К моменту окончания высшей школы Женя была уже в положении, притом сама оставалась тонкой, как спичка. Тогда я отвез ее в Скривери к знакомому леснику. Через две недели, приехав за женой, я ее не узнал. Невероятно, как человек может поправиться за столь короткий срок! Притом все эти дни она лечила окрестных крестьян. Те не оставались в долгу и делились чем бог послал. Вскоре и я по утрам опустошал глубокую тарелку творога со сметаной и медом. После столь обильного завтрака требовалась дополнительная физическая активность…
Женю «распределили» заведующей лабораторией Онкологического диспансера на улице Талсу. Надо сказать, ей было присуще почти маниакальное стремление к порядку: на этой полке должно быть то-то, на соседней – вот это, и не дай бог мне или ее маме что-нибудь перепутать!
Женя приступила к работе и обнаружила, что порядка в лаборатории нет вообще – в какое время какому отделению положено сдавать анализы, в какое – получать результаты? Все бегают и друг на друга кричат. Уже на второе утро Женя отправилась к шефу с готовым графиком – когда какое отделение должно сдавать материалы в лабораторию. И внезапно там водворился идеальный порядок.
Однако Женя хотела другого. Ее интересовала терапия, но там, к сожалению, шла жестокая борьба за места. Особенно желанной была 3-я, бывшая еврейская больница на Московской улице, до войны называвшаяся Bikur Holim (теперь она вновь обрела это имя). Почему все стремились именно туда? Там ощущалось наличие школы и традиции. Когда медсестры, помнившие прежние времена, рассказывали, как их дрессировали, оставалось только слушать и рыдать. Зам. старшей сестры мне рассказывала: поначалу ей было назначено вычистить уборную. Она старалась изо всех сил, как будто сделала все возможное, но старшая сестра провела по всем углам белым платочком и объявила: «Так вы не станете настоящей медсестрой никогда. Почистите все еще раз!». Новые усилия. Позвала начальницу. Та обнаружила в труднодоступном месте еще какую-то пылинку, однако благосклонно заметила: «Уже лучше». Короче говоря, лишь на второй день старшая сестра обронила: «У меня претензий нет. Продолжайте, не снижая уровня».
Молодые врачи жили тут же при больнице. Им еще посчастливилось слышать из первых уст рассказы о знаменитом хирурге профессоре Владимире Минце, работавшем здесь целых двадцать лет. Владимир Минц был тем врачом, который лечил Ленина после покушения на его жизнь. В 1920 году он вернулся в Ригу. Здесь ему принадлежала частная больница на углу улиц Базницас и Лачплеша; позднее, в советское время там располагалась спецполиклиника Комитета государственной безопасности.
О дальнейшей судьбе профессора Владимира Минца мне после войны рассказывали независимо друг от друга два знакомых молодых врача. Когда немцы были на пороге, 27 июня 1941 года они примчались к доктору с возгласом: «Профессор, едем!». Минц ответил: «Во-первых, я добровольно не отправлюсь в места, где ночью могут ворваться некие люди, вырвать старика-профессора из постели и увезти черт знает куда. Это не та страна, куда я готов отправиться. Во-вторых, немцам понадобятся врачи. В конце концов, в 1915 году, при царе именно немцы спасли евреев от изгнания. Как- нибудь все утрясется». Владимир Минц поначалу попал в рижское гетто, потом его перевезли в Германию, где в 1945 году профессор погиб в Бухенвальде. Не менее известен был его брат, юрист Пауль Минц, занимавший в довоенной Латвийской республике высокие посты, в том числе и в правительстве.
В конце концов моей жене удалось попасть в 3-ю больницу к ее кумиру, профессору Зелику Черфасу. И другие врачи там заслуживали уважения, и работалось Жене хорошо.
Советская система хозяйствования, введенная в действие в Латвии, не переставала изумлять. Некоторые мои боевые друзья теперь работали в неких странных организациях и сами назывались тоже странно. Один из них, к примеру, оказался директором Горторга. «Что ты там делаешь?». Он: отвечаю за торговлю топливом. Я говорил с ним, а в памяти всплыл анекдот, слышанный от однокурсниц моей жены. Зима, но снега нет как нет. Все в волнении – что за зима без снега? А им объясняют: «Товарищи, снег имеется, но транспорта для его доставки не хватает!».
Примерно в этом роде был разговор с фронтовым товарищем. Тогда, в 1947 году, вышел суровый приказ Сталина о хозяйственных преступлениях. Намерение было – покончить с тем всесоюзным бардаком, что царил вокруг.
Снова встретив начальника Горторга, я сказал: «Ну что? Теперь тебе придется работать по-другому?». Он отвечал: «Работай ты по- другому со своими лекциями. Мы как работали, так и будем работать». – «Послушай, но почему же ты не можешь действовать нормально?» – «Я тебе объясню, почему».
[115] Доходный дом известного предпринимателя Людвига Нейбургса по улице Бривибас, 40 построен в 1934 году по проекту архитектора Александра Клинклавса.