Странная ситуация сложилась и в рижских больницах. Особенно это относилось к 3-й – бывшей еврейской больнице Bikur Holim, директором которой оставался еврей и в которую вернулись работавшие там до войны врачи-евреи.
У моей жены была коллега-армянка – убежденная, истовая христианка. Ее вызвали на дом к одному офицеру: заболел ребенок. Жена офицера ей сказала: «Извините, доктор, но у вас есть удостоверение, что вы врач?» – «Да, пожалуйста». Взглянув на удостоверение, женщина не успокоилась: «Знаете, я все-таки хотела бы видеть и ваш паспорт». – «Почему?» – «Видите ли… в удостоверении не указана ваша национальность. Вы такая южная, темненькая…»
Это не было случайным курьезом. В обществе наблюдалось что- то вроде повальной истерии. Этих людей можно было понять, ведь речь шла о больном ребенке. Все газеты были заполнены гневными статьями об убийцах в белых халатах, а тут вдруг является врач подозрительной внешности.
Кампания ширилась, нарастала crescendo, и трудно было понять, когда же и как это все кончится. Мы с женой были готовы к тому, что ночью раздастся стук в дверь и за нами тоже придут.
Но тут – 5 марта 1953 года – умер Сталин. 8 марта прошли государственные похороны, а уже 12 марта Берия предложил членам Политбюро пересмотреть «дело врачей». В один из первых дней апреля мне позвонила знакомая, произнесла на идиш два слова: «Врачей освободили», и положила трубку. Боялась.
Однако освободили не всех арестованных. Всех освободить было невозможно – двое умерли в тюрьме во время следствия.
У меня об этом деле есть и еще некоторые сведения. Когда моя жена защищала докторскую диссертацию по медицине, ее оппоненткой была назначена доктор, профессор из Москвы, Зинаида Бондарь. Накануне защиты мы у нас дома немного посидели, выпили по бокалу вина. И вдруг наша гостья сказала: «Знаете, я ведь в 1953 году работала в Отделе медицины Центрального комитета партии. Мы тогда не знали, чего ждать, – уведут ли нас в тюрьму или не тронут. Ходили, боясь поднять на людей глаза. Атмосфера сгущалась все больше. И настал день, когда начальник отдела, фактически генерал КГБ, созвал нас всех и, глядя в пол, произнес: «Они все вот-вот вернутся домой. Они невиновны». Никто не спросил, кто «они». Пояснений не требовалось».
Бондарь жила в квартире напротив Виноградова. Придя с работы, она позвонила в дверь Виноградовых и сказала его жене: «Нина, ты знаешь, что твоего мужа освобождают? Он вот-вот будет дома». Жена еще ничего не знала.
Вскоре в дверь Бондарь громко постучали. Соседка: «Зина, у тебя есть водка?» Одна бутылка нашлась. «Через полчаса приходи к нам!»
Когда Бондарь вошла к соседям, там сидел Виноградов, курил с присущей ему элегантностью и нещадно ругался, впрочем, опуская самые крепкие выражения. Бутылка была уже наполовину пуста.
После этого знаменитый врач получил отпуск. Вернувшись из санатория, профессор Виноградов свою первую лекцию перед студентами начал словами: «В предыдущий раз мы с вами говорили о заболеваниях левого желудочка сердца; сегодня приступим к проблемам правого желудочка».
В свою очередь профессор-эндокринолог Шерешевский после заключения сказал студентам: «Вычеркните в своих конспектах сказанное мною о том, что сахарная болезнь возникает и от нервного стресса. Я эту гипотезу проверил на себе. Стресс был серьезный и продолжительный, но я не заболел диабетом. Что умаляет правдоподобность данной версии».
Есть и еще один связанный с этой темой рассказ. В Риге проходила большая конференция терапевтов. Так как я считался неплохим гидом, шеф моей жены попросил, чтобы я показал Ригу одному из главных гостей – профессору Тарееву, который и вел конференцию. При этом он меня предупредил: «Тареев, знаете ли, пьет. С ним нужно быть начеку».
После экскурсии Тареев пригласил меня на ужин. Начали беседу, но тут он вдруг опрокинул один за другим два бокала водки и быстро опьянел. «Меня назначили на его место», – сказал он. «Кто, куда назначил? Вместо кого?» – «Вместо Виноградова».
Тареев приступил к работе в кабинете Виноградова, когда того арестовали. Принес и поставил на полки свои книги. И вот ему позвонили, что Виноградов ночью выйдет из тюрьмы. Тареев тогда же, той же ночью вызвал своих ассистентов и аспирантов, они в спешке убрали с полок книги Тареева и привели кабинет в прежний вид.
Тареев был одним из тех, кто подписал нужное по делу врачей заключение о неправильном лечении. Он сдался после того, как арестовали его коллег Егорова, Виноградова и Майорова, отказавшихся поставить свою подпись. И вот теперь, размазывая, как говорится, по лицу грязные сопли, он меня убеждал: «Я ведь не какая-нибудь скотина. Но когда тебя ставят в такое положение… Понимаете?». И я понимал.
4 апреля 1953 года радио ежечасно сообщало, что арестованные врачи ни в чем не виновны и освобождены. То был первый случай в Советском Союзе, когда арестованных освободили, публично объявив: «Они невиновны».
В связи с этими событиями 1953 года меня сразу после смерти Сталина также вызывали в Чека.
С января по март 1953 года в Риге проходили аресты евреев. Арестовали друзей моего старшего брата Григория, у которых я часто гостил, с которыми играл в карты, ужинал. Арестовали других хорошо мне знакомых людей. Но тут пришло сообщение Берии о том, что врачи оклеветаны, и в Риге все арестованные были освобождены, за исключением одного инженера-химика, до войны работавшего в Shell[130]. И вот вызывают меня. Дело такое: человек этот рассказывал антисоветские анекдоты, куплеты и все такое прочее. Вы можете подтвердить данный факт? Я отвечал, что ничего подобного не слышал. «Как так? У нас есть протоколы, доказано, что вы там присутствовали, когда он выступал со всем этим!» Отвечаю: «Не знаю, что вы пишете в ваших протоколах, но я от него ничего подобного не слышал».
Недавно в архиве я нашел протокол того моего допроса, сильно сокращенный. В принципе, там все верно: ничего не слышал, ничего не знаю. Соврали только насчет продолжительности допроса – меня там продержали дольше, целых шесть часов. Давили и давили – ну скажи, скажи то, что нам нужно! В какой-то момент вошел весьма солидный господин, спросил по-латышски: «Ну как, Петерис заговорил?». Следователь, он был из Даугавпилса, отвечал: «Да нет, он вроде бы ничего не слышал». – «Пройдемте-ка со мной. Послушайте, Крупников, вы же фронтовик, вы были подпольщиком, вы даже в СМЕРШе одно время работали переводчиком. Вы должны помочь советской власти обезвредить ее врагов. А что делаете вы? Вы ничего не слышали! Мы точно знаем, что вы слышали, и все, что от вас требуется, – засвидетельствовать своей подписью истину». В тот миг я остро почувствовал: этот человек хочет спасти лицо службы во всей этой антиеврейской кампании: хотя бы один из них, а все- таки виновен! Иначе выходит сплошной конфуз. Вторая его мысль была тоже ясна: ты слышал, а почему не донес? Естественно, я стоял на своем: ничего не слышал, и все тут. Тогда он меня выставил из кабинета и с отвращением смотрел сверху, как я спускаюсь по лестнице и захожу снова в кабинет следователя. Через час меня отпустили и больше уже не тревожили.
Уходя из дому, я сказал, куда направляюсь. Вернувшись, только что не поплыл по нашей квартире, залитой слезами жены и тещи.
Теперь иногда пытаюсь представить себе, что этот допрос происходил не после, а до смерти Сталина. «Ах, ты ничего не помнишь, дружок? Посиди внизу, авось припомнишь!» Сперва это было бы моральное давление, потом угрозы, шантаж, побои – или же в твоем присутствии били бы кого-нибудь другого, дабы показать, что тебя ждет, а потом взялись бы и за тебя самого. Выдержал бы я? Не знаю.
Теперь, по крайней мере, друзья и дети того моего знакомца знают, что я ни одним словом его не «подставил».
К слову, вспомнилось: «Что такое уцененный анекдот? При Сталине за него можно было схлопотать двадцать пять лет, а теперь – всего пять».
Университет я окончил в 1953 году, том самом, когда умер Сталин. Очень скоро после смерти Сталина Лаврентий Берия призвал к себе Калнберзиньша и руководителей двух других прибалтийских республик и сказал им: «Вы теперь уже не такие молодые республики, пора вам обходиться собственными кадрами. Тех русских, которые к вам понаехали, можете понемножку отсылать обратно». Как это всегда у нас происходит, кампанией началось, кампанией кончилось. Вернувшись из Москвы, Калнберзиньш запустил машину на все обороты, на Пленуме ЦК выступив по-латышски с соответственной речью: «Спасибо русским товарищам, теперь они могут ехать домой!». Тут же начали оптом снимать с должностей русских, зачастую не убедившись, имеются ли кадры на замену.
Поднялся страшный шум. Секретарь Лиепайского горкома комсомола, русский, мне рассказывал – он присутствовал при разговоре, когда начальник гарнизона узнал, что снимают, кажется, заведующего финансовой частью – все они были русские. Полковник сказал: «Когда поедешь из Лиепаи, скажи – я пришлю духовой оркестр тебя проводить».
То было типичное явление – никто не поинтересовался дальнейшей судьбой этих людей и, повторюсь, никто толком не думал о том, кого поставить на их место. Я, к примеру, знал одного человека, выдвинутого на руководящий пост в системе милиции. На лейтенантских курсах, где учился и я в 1942 году, он был глупее всех. Когда мы, остальные, узнали, что он теперь начальник райотдела милиции, то поняли сразу: долго он на этом месте не удержится. Так оно и было, очень скоро его сняли. Однако новый разворот дал и толику забытой свободы: на собраниях вдруг заговорили по- латышски! Но через неделю Берию сняли и арестовали, в Москве созвали Пленум партии, на котором постановили, что все было неправильно. И Ян Эдуардович Калнберзиньш снова стоял на трибуне и признавал свои ошибки. После того, как он покаялся в своем недавнем и недолгом заблуждении, все вернулось в прежнюю колею: всякие разговоры о национальных кадрах и латышском языке прекратились. Помню тогдашнюю беседу с коллегой Паулсом Дзерве – можно сказать, мозгом группы Берклавса. Он сказал – ну что ж, первый кавалерийский натиск не удался. Но это не значит, что надо опустить руки. Не обязательно звать молодежь на митинги и на баррикады. Мы можем воздействовать на молодых медленно и постепенно, многое тут зависит от преподавателей общественных наук.
Дзерве рассказал, что преподаватель Сельскохозяйственной академии Янис Путниньш, бывший подпольщик и многолетний профсоюзный работник, пошел на повышение, так что в Академии освободилось место. «Мы, я и Эджус (Эдуард Берклавс), рекомендовали тебя!» Мне пришлась по вкусу идея стать преподавателем высшей школы – своим лекционным бюро я был уже сыт по горло.
Отправился в Сельскохозяйственную академию. В то время она располагалась в Риге на улице Аусекля, 5. Ректор Амалия Цекулиня сказала: «Да, к сожалению, Путниньша от нас забрали. Он был прекрасным преподавателем. Честно говоря, мы вас не ждали, Путниньш нас полностью удовлетворял. Но нечего делать – он для нас потерян, и теперь нужен кто-то другой».
Я начал читать лекции на факультете агрономии. После двух лекций Цекулиня позвала меня к себе. Она встала, обошла свой стол и пожала мне руку. «Я очень извиняюсь за свои глупые слова. Вы читаете лекции лучше Путниньша».
[130] Shell – британская и нидерландская нефтегазовая компания Royal Dutch Shell.