И он объяснил. «Очень просто. Из главного склада на мой скромный складик привозят топливо. Его нужно доставить как можно ближе к топке. Но в договоре об этом нет ни слова, шофер может вывалить груз у ворот или где угодно. Так он и сделает. А мне придется искать трех-четырех рабочих, чтобы перенесли топливо куда следует. Но если я ему что-нибудь заплачу, он выгрузит уголь или дрова там, где нужно. Требуются деньги, а у меня их нет. Нужно искать выход. Или другое. Мне надо поправить крышу склада. Приходит мастер, говорит: «По всем нормам это малогабаритный труд, притом срочный, и он влетит вам в копеечку». Показывает расчеты: выходит жуткая сумма, которую одно государственное учреждение платит другому. Тут я вручаю ему в десять раз меньше, но наличными, и в течение часа крыша приведена в порядок.
И под конец мой боевой товарищ добавил: «Вчера я со своей красавицей пошел в ресторан. Что я, буду срамиться? С моей официальной зарплатой я мог бы ее пригласить разве в забегаловку. Нет, брат, я ее привел в настоящий ресторан, чтобы она чувствовала, что значит встречаться со мной!».
Такова была логика того времени. Каждого хозяйственника при желании можно было прижать к ногтю. Достаточно было захотеть. В той советской системе, построенной иррационально, жертвой мог стать любой. Бывало, к ответу призывали выдающихся хозяйственников – они хотели на своем предприятии, в своем колхозе добиться лучшего, а легально сделать это было невозможно.
Вскоре после процесса над военными преступниками, в том же 1946 году ко мне обратилась некая русская дама, представилась и сказала: «Я работаю в газете «Советская молодежь»[116]. Мы стараемся добиться, чтобы газета отвечала интересам всех, в том числе и латышских читателей. Вы не хотели бы в нашу компанию?». Для меня в это время работа в газете, все равно, латышской или русской, была, как говорится, темный лес, но я, немного поразмыслив, ответил: «Попробуем. Но писать я буду только о международных проблемах или об истории. И ни о чем другом». – «Хорошо, хорошо, пишите об истории или о международных вопросах, договорились!»
Так я стал сотрудником газеты «Советская молодежь», причем подписывался псевдонимом П. Гайлис. Правда, как-то напечатал что-то о Пороховой башне, еще какие-то заметки, обойдясь без псевдонима.
В это время был заключен советско-шведский торговый договор. У меня не было ни малейшего представления о том, что этот договор решил судьбу латышских легионеров. Швеция получила выгодные контракты с Советским Союзом, но за это, как я узнал много позже, должна была выдать латышей, служивших в Легионе[117].
Из Москвы тогда поступило указание: «Не вдаваться в самостоятельные комментарии по поводу советской внешней политики». Тут я понял, что это направление для меня закрыто.
Пришлось переориентироваться – я начал писать справки. В то время возникали вопросы, частично теперь уже забытые, например, о правах на Триест[118], о Дунайской торговле[119]. И я объяснял, скажем, что это за город, местность и прочее. Сведения я добывал из энциклопедий, в том числе и старых, особенно русских. Этих справок я и сегодня могу не стыдиться. В редакции в целом была очень дружеская, даже веселая атмосфера. Если статья или заметка требовалась срочно, редактор заявлял: «Мордой об стол, но чтобы через два часа заметка была». Если материал не годился, от него слышали: «Знаете, это напоминает бред беременной медузы!».
Однажды Батюшков – так звали главного редактора – вызвал меня к себе. «Вы пишете только по вопросам истории, да еще справки даете». – «Да, я и поступал с таким уговором». – «Вы же сотрудник редакции! Уговор уговором, но ситуация изменилась. На первый раз сходите на фабрику, пусть тамошний комсорг напишет о своей работе». Если память мне не изменяет, то была фабрика «Лайма». Там меня встретила очень симпатичная девушка. Симпатичная во всех отношениях. Я изложил свое задание. «Миленький, – сказала комсорг, – одна я написать не смогу. А вот вдвоем с тобой мы что- нибудь сварганим». Когда начали работать вдвоем, обнаружилось, что ее представление о совместном труде отличается от моего. Я незадолго перед тем женился и сходу пуститься во все тяжкие был никак не готов. Поэтому с «комсомольской богиней» лишь поговорил, ее опыт изложил на бумаге сам, положил перед Батюшковым. «Вот! Хорошо написано!» – «Хорошо-то хорошо, – сказал я, – но это было в последний раз. Или история и международные дела, или до свиданья». – «Ну, посмотрим, посмотрим…»
Один из коллег мне вскоре рассказал, что Батюшков не сдается, говорит: «Ничего, помаленьку мы его обломаем!». И тогда я положил перед ним заявление об уходе «в связи с учебой в университете».
Приблизительно в это же время я стал довольно востребованным лектором по международному положению. В Риге лекторов, готовых выступать на эту тему, было немало. Разница состояла в том, что они своих слушателей агитировали, а я информировал.
Так я в то время жил – учился, читал лекции, переводил, брался и за другие дела, чтобы подзаработать: денег в доме хронически не хватало. Выручала теща – она умела шить, брала на дом частные заказы и хоть сколько-то могла поддержать своих двух студентов.
Через полгода я отправился на улицу Вальню, 2 – там располагалось Центральное лекционное бюро. В кабинете директора восседал старый бюрократ. Я предложил свои услуги, подал несколько рекомендательных писем. После разговора со мной этот человек высказался: «Ему еще расти и расти!». Не знал мой собеседник, что сидеть на этом месте ему оставалось недолго: Комитет по делам учреждений культуры и образования уже подыскивал новую кандидатуру.
Скоро я оказался в уютном кабинете Александра Мозерта в том же здании на Вальню, 2. Мозерт был российский латыш, в свое время известный участник революционного движения. Он сдвинул очки выше на лоб, и начался наш долгий разговор. Через четыре дня я был директором Центрального лекционного бюро, а прежний директор, решивший, что до лектора мне еще «расти и расти», ушел, вернее, его ушли на пенсию. В Бюро под моим началом оказались шесть сотрудников, бухгалтер; нам выделили определенный бюджет. Я приступил к работе. Университет не требовал много времени, и я даже не сообщил туда о моей новой должности. Что оказалось непростительной ошибкой.
Меня представили начальнику Комитета по делам учреждений культуры и образования при Совете Министров ЛССР Александру Аболиньшу. Прежде он был директором поочередно нескольких московских театров, а позднее, уже в пятидесятые годы, директором нашего Театра оперы и балета. Обоим моим начальникам я обязан благодарностью. Старые члены партии, они как-то умудрились избежать репрессий 1937 года, всего лишь потеряв свои тогдашние посты. В мои дела они не вмешивались, но охотно встречались и говорили со мной, когда следовало. В принципе они, разумеется, отстаивали ту власть, за которую боролись всю жизнь, но умели и критически взглянуть на те или иные явления, поэтому говорить с ними было можно.
Работа в лекционном бюро открыла мне возможности, о которых я прежде и не подозревал. Между прочим, я с удивлением узнал, что вошел в номенклатуру ЦК КПЛ.
Однажды меня вызвали в ЦК к Анне Подчасовой – старой большевичке, жене партработника и министра Роберта Кисиса. И муж, и жена были особы крайне неприятные. Подчасову за глаза называли матерью Богородицей: она всегда четко знала, чего хочет партия и что Маркс думал по тому или иному вопросу. Бывают такие женщины.
Подчасова начала без предисловий: «Не суйте нос в наши дела, и мы не будем вмешиваться в ваши». Я спросил: «А какие дела – мои?» – «Лекции по астрономии, медицине, сельскому хозяйству, литературе. А вот политика – наше дело. Политикой занимаются партия, комсомол. Ясно?» Куда уж ясней. По мне, так идеальный расклад. Я вовсе не собирался заниматься политикой, стоило затронуть ее, как возникала тысяча безответных вопросов.
Нам были выделены небольшие бюджетные средства на оплату труда лекторов. Вообще же порядок был заведен такой: заводы, учреждения, учебные заведения заказывали нам лекцию и платили за нее, мы, в свою очередь, выплачивали лектору две трети или три четверти от этой суммы, остальное шло на содержание самого Бюро. На новой должности я познакомился с многими интересными людьми. Самыми разными.
Начну с курьеза. Входит женщина, кладет передо мной три бумаги с печатями: «Я – Анка-пулеметчица[120]. Могу рассказывать о Чапаеве». Нынешним поколениям это имя почти ничего не скажет. Но в свое время, притом очень долго фильм «Чапаев», снятый по роману Дмитрия Фурманова, пользовался огромной популярностью и в Советском Союзе, и даже за его пределами. Правда, постепенно отношение к героям ленты становилось все ироничнее, и с годами ее персонажи, прежде всего сам Чапаев, сделались героями бесчисленных анекдотов. Анка-пулеметчица, которую в фильме играла Варвара Мясникова, была одним из главных персонажей фильма.
И вот не актриса, а якобы легендарная Анка-пулеметчица собственной персоной стояла передо мной и показывала документы, доказывающие, что она никакая не самозванка. Кажется, она много выступала и до этого. В русских школах ее «лекции» разбирали, как горячие бублики. Думаю, политически Анка-пулеметчица была на высоте, сам я ее ни разу не слышал. Пусть рассказывает о Василии Ивановиче Чапаеве, пока есть желающие ее слушать. Вообще- то мне полагалось послушать лектора хотя бы раз, чтобы знать, как там и что. Но я полагался на людей и, слава Богу, ни разу в них не обманулся.
Появлялись представители творческих профессий из Москвы, особенно летом. Композиторы, поэты, литературоведы, приезжавшие в Юрмалу на отдых, охотно выступали пять-шесть, а то и семь раз. Платили мы за каждое выступление сто рублей, а это были приличные деньги. К сожалению, не помню всех имен…
Приходилось быть внимательным. Приходит человек, называет свое имя, и по всему видно – уверен, этого достаточно, никакие пояснения не нужны. А я его не знаю. Мне нужно в ходе разговора тактично выяснить, с кем я имею дело. И он рассказывает – в таком- то фильме будет его новая песня, а другая, уже ставшая популярной, очень понравилась там, наверху… И я уже знаю, что, во-первых, к нам в Бюро пришел композитор-песенник, во-вторых, как вскоре выясняется, действительно довольно известный.
Однажды в бюро зашел невысокий мужчина с отчетливой военной выправкой. Ему могло быть где-то около семидесяти. Мне когда-то рассказывали, что революционеры-подпольщики узнавали переодетого жандармского полковника именно по выправке: грудь вперед, живот втянут; такое невозможно скрыть. Наш гость сказал: «Я могу читать лекции о русских полководцах – Суворове, Кутузове. О писателях – Пушкине, Лермонтове, Некрасове…».
По заведенному у нас порядку будущий лектор должен был заполнить анкету, и решение принималось уже после этого. Биографии попадались необыкновенно сложные, и если я не знал, как поступить, то обращался к Мозерту.
На другой день посетитель принес заполненную анкету, протянул мне. Сел и ухмыляется. Я читаю. Борис Александрович Энгельгардт. Год рождения сейчас точно не вспомню, кажется, 1877. Родители: отец – артиллерийский генерал, мать – домохозяйка. Образование: Пажеский корпус, Юнкерское училище, Академия Генерального штаба. Пребывание заграницей: все страны Европы за исключением Албании, Норвегии, Португалии и пары микрогосударств. Был в Китае, Японии и в нескольких французских и английских колониях в Азии. Участие в выборных органах власти? (Подразумевались, конечно, советские выборные органы). Энгельгардт написал: депутат Четвертой Государственной Думы. Следующий вопрос: принимал ли участие в армиях или бандах, выступавших против советской власти? Ответ: был заместителем начальника Отдела пропаганды и агитации в армии Деникина. В двадцатые годы – шофер такси в Париже, затем инструктор по верховой езде в Клубе офицеров довоенной Латвии. В 1940 году арестован и сослан в Среднюю Азию. Вернувшись, работал в метеорологической службе переводчиком с английского, французского и немецкого языков. В настоящее время – начальник программы ипподрома.
Я поднял глаза от анкеты. Энгельгардт спросил: «Как, молодой человек, у вас не горят пальцы, держащие эту анкету?» – «Нет. Но теперь мне нужно идти к начальству».
Я пошел к Мозерту, который, как оказалось, кое-что знал о моем госте. Оказывается, после освобождения из ссылки по пути в Латвию Энгельгардт навестил старого друга, графа Игнатьева, с которым вместе они камер-пажами несли шлейф императрицы Марии Федоровны во время коронации Николая II. Игнатьев в 1937 году из парижской эмиграции вернулся в Советскую Россию, успел стать генерал-лейтенантом Красной Армии и заместителем начальника военных учебных заведений.
Когда Игнатьев, открыв дверь, увидел своего старого товарища, он радостно воскликнул: «Наконец-то свиделись, за это надо выпить!». Ответ Энгельгардта я приведу, может быть не дословно, избегая слов покрепче, но смысл был такой: негодяй, из-за тебя мне пришлось столько вынести! Дело в том, что в своих мемуарах, опубликованных огромным тиражом, Игнатьев приписал Энгельгардту слова, которых тот не говорил.
Граф хлопнул себя по лбу: «Верно! Это сказал не ты, а атаман Богаевский! Бога ради, прости, я, конечно же, виноват, что тебе пришлось из-за этого пострадать».
[116] «Советская молодежь» – популярная ежедневная газета, орган ЦК комсомола Латвии. Первый номер вышел 28 марта 1945 года.
[117] Шведское правительство выдало латышских легионеров Советскому Союзу в январе 1946 года.
[118] Триест – порт на Адриатике, в 1945–1947 гг. оккупированный западными союзниками; в 1947 г. была образована свободная территория Триест.
[119] Вопрос о Дунайской торговле резко обострился в условиях холодной войны и в 1945–1948 гг. требовал все новых усилий международной дипломатии.
[120] Анка-пулеметчица – вымышленный персонаж романа Д. Фурманова «Чапаев», прототипами послужили реальные личности – жена Фурманова Анна, у которой был роман с Чапаевым, и санитарка Мария Попова – в жизни, как затем Анка в романе, она вынуждена была однажды взяться за пулемет. Обе женщины готовы были судиться за право называться «настоящей Анкой-пулеметчицей», но Комитет партийного контроля положил конец спору, предпочтя санитарку.