Вскоре со мной там произошло не совсем обычное приключение. Однажды, когда я в очередной раз появился в Резекненском гарнизоне, мне сказали, что необходимо проверить, где застряли группы солдат, оставленные на селе для заготовки сена, дров и бог знает чего еще. Таких групп, отставших от своих полков, было тогда немало. Меня и нескольких спутников усадили в грузовик, с нами был офицер – руководитель миссии.
В русской армии всегда хватало неразберихи. В данном случае дело было так: стоит полк в Резекненском уезде, в полку есть лошади, лошадям нужен корм, и людей посылают на заготовку сена. Тут вдруг приказ: таким-то частям срочно передислоцироваться в Румынию. Известить об этом солдат-косарей не удосужились или не успели. Личный состав погрузили в эшелоны и увезли в Румынию, а здесь по всему уезду остались группки по два-три человека, и они теперь живут, кто как может. Оставленным и забытым солдатам пришлось-таки проявить смекалку! И нам вскоре было чему подивиться.
Что делали мы? Зайдя в волостное управление, спрашивали, остались ли поблизости какие-нибудь солдаты. Если ответ был отрицательный, мы спрашивали – а русские, нездешние, есть? Да, русские есть. Найденные нами заготовщики сена были очень разными. Были спившиеся и вшивые, их расспрашивали – кто, откуда, отмывали в бане и отправляли в Резекне. На вопрос – где их войсковая часть, эти отвечали, пожав плечами: «А черт его знает!».
Были и совсем другие. В одном месте мы встретили троих лощеных, облаченных в английские, что ли, френчи людей. Элегантны с головы до пят! Угощали меня дорогими папиросами. Где могли их раздобыть сержант и пара солдат, если они уже почти год живут в отрыве от своего подразделения? Я стал спрашивать местных – что делали у вас эти трое, может быть, воровали? Что ты, такие порядочные, справные ребята! И сочно по-латгальски люди мне объясняли, как эти трое помогли им в разных делах, какие они отзывчивые.
Понемногу ситуация прояснилась. Предположим, зима. Они берут лошадь, сани и едут в дальнюю глухую деревню, километров за 40–50. Заходят в крестьянскую избу. Крестьянин, понятно, на каждого чужака смотрит с подозрением: что ему нужно? Если люди в форме, тем более он настороже. Они входят, садятся, спрашивают, нельзя ли попить молочка. Им не отказывают. Эти сосредоточенно, молча пьют молоко. На всякий случай им предлагают и сала. Нет, спасибо. Сидят дальше. Крестьянин чувствует себя так, точно его поджаривают на медленном огне: что все-таки им нужно? Тогда, выдержав еще долгую многозначительную паузу, они спрашивают – нельзя ли осмотреть хозяйство? Что поделаешь, военные, хозяин идет, показывает. Возвращаются в дом. Теперь, пожалуй, и сальце не помешало бы. Будем благодарны хозяйке. Все продолжается в таком вот духе. Крестьянин в это время мучительно раздумывает – если уж осматривали хозяйство, то неспроста они здесь, ой, неспроста! И тут разговор переходит вдруг совсем в другое русло. Если организуется колхоз, какую бригаду вы бы предпочли? С какими соседями вы хотели бы оказаться в одной бригаде? Слово «колхоз» в этой избе – как разряд молнии. Что угодно, только не колхоз! В итоге хозяин несет в сани небольшого подсвинка, хозяйка – еще что-то. Гости прощаются с отменной вежливостью. «Ну, до следующего раза! Сегодня ничего конкретно решить не можем. Будьте здоровы!» И уезжают. Подарки они отдают посреднику, тот продает на рынке.
Так они, в ус не дуя, прожили почти год, пока их нечаянно не засекли. О них никто не сказал худого слова, ведь эти люди никому не угрожали, ничего не отнимали силой. Боже сохрани, такие деликатные ребята! Если приезжали во второй раз, не забывали привезти гостинцы для детей. На танцульки в клуб заглядывали, это бывало, но чужих девушек отбить у местных не пытались.
В той же поездке нам попался башкир, только что убивший свою любовницу и теперь рыдавший – чего натворил по пьянке… Смотрел я на него и думал – до чего же может дойти человек!
Но встречали мы и солдат, честно зарабатывавших свой хлеб, помогавших крестьянам.
Так оно и шло вплоть до мая 1945 года. Между тем, Курляндский котел (он же, но в другой интерпретации – Курземская цитадель) держался[108]. Латышский стрелковый корпус и Эстонский стрелковый корпус Красной Армии, а также противостоявшие им немецкие части несли страшные потери, хотя исход войны решался отнюдь не в Курземе. Мы, группа переводчиков, сидели в тылу без дела, испытывая угрызения совести.
Я за свою жизнь довольно подробно исследовал эти события, нашел уйму опубликованных и неопубликованных материалов. Совсем недавно в материалах о маршале Жукове прочел, что он предлагал не терять силы зря, оставить эту курляндскую группировку немцев в покое, лишь не давать им оттуда уйти в Германию. Пусть сидят до времени, куда им деться! В свою очередь из немецких источников я узнал, что начальник Генерального штаба сухопутных войск Германии Хейнц Гудериан двадцать два раза (!) пытался убедить Гитлера, что Курляндская группировка, две армии, слишком мала для того, чтобы прорвать кольцо и продолжить войну. Поэтому Гудериан предлагал эвакуировать эти две армии морем, согласно начальному плану – в Данциг, затем – в Штеттин и наконец в Росток. И так как у этих частей накоплен опыт долгих, жестоких боев еще при осаде Ленинграда, их можно было бы использовать под Берлином, поставить заслоном, дабы русские не вошли в Берлин. Кажется ведь, логично. Но Гитлер всякий раз хладнокровно отвечал, что ему эти две армии необходимы для нового наступления на Ленинград. Гудериан стоял на своем, повторял и повторял Гитлеру свои доводы, пока тот со страшным криком не выгнал его. Немцы остались в том котле и в конечном счете капитулировали. Между прочим, по этой истории видно, что в штабе Гитлера кто-то иногда осмеливался противоречить фюреру. В ставке Верховного Главнокомандующего Сталина это исключалось.
9 мая 1945 года я сидел в штабе где-то в Литве. Ночью, прослушав победную речь Сталина, мы выхватили свои пистолеты, у кого были автоматы – схватили их и начали стрелять в воздух. Пошла такая пальба! Один летчик рассказывал потом, что вид с воздуха был потрясающий – вся Курземе полыхала этими выстрелами.
На следующий день нам выдали двойную порцию водки, и я свою оприходовал полностью. Было чувство, что закончена неповторимая эпоха и начинается совсем новая.
После капитуляции армий, варившихся в Курземском котле, в плен были взяты 180 000 человек, и для нас началось страдное время. В переводчики брали даже уцелевших от репрессий полунемцев Поволжья. Мне с основной массой пленных работать не пришлось. Постепенно отбиралась группа немецких офицеров высокого ранга, общение с которыми обещало быть интересным.
Мне выделили отдельный кабинет и поручили вести предварительный опрос, по результатам которого пленных распределяли по лагерям. Уточню: то был именно опрос, а не допрос. Имя, фамилия, где и когда родился, родственники, где учился, звание, ход службы. Предельно кратко – неполная страница сведений. Первым ввели в кабинет симпатичного старшего лейтенанта. Фамилия: Поль. Я предложил ему сесть. Пленный вдруг сказал по-русски: «Господин лейтенант, вам, наверное, будет легче, если мы будем говорить по-русски». Я ответил: Bleiben bei Deutsch. То есть, останемся при немецком.
Поль рассказал, что он родом из Померании, окончил университет во Франкфурте. В 1942 году, когда он служил во Франкфуртском суде, его позвал с собой начальник: «Идем, посмотрим, как поживают русские». Тогда, весной 1942 года, Поль в лагере советских военнопленных во Франкфурте видел, как вконец оголодавшие люди выискивают и едят траву, пробившуюся между камнями; кто посильнее, забирались на крышу, покрытие которой было пропитано какой-то смолой, и лизали, высасывали ее. «Это было ужасно».
Я стал говорить с ним совершенно свободно. Мне следовало закончить опрос за полчаса, ну, час, а проговорили мы целых два дня. Один мой коллега, настоящий смершист, говорил потом: «Крупников свою недельную норму папирос дал выкурить этому немцу».
Поль сказал, что города Германии разрушены войной. Я ему напомнил, что и русские города стоят в руинах. Поль спросил: «Вы бывали в немецких городах?» – «Нет», – ответил я, умолчав о том, что в раннем детстве жил в Берлине. «Господин лейтенант, побывав хоть раз в Германии, вы никогда не сравнили бы немецкие города с русскими. Но сейчас и те, и другие разбиты! Хотите восстановить ваши города? Тогда оставьте пленных нерасформированными, в их сегодняшнем состоянии. Корпус, дивизия, полк, батальон, рота, обязательно во главе с их командирами. И, подсчитав, сколько рабочей силы требуется на том или ином объекте, подведите к нему немцев и скажите: как только вы его восстановите, сможете отправляться домой. Вы увидите – вся Россия будет восстановлена в лучшем виде в кратчайшие сроки! Но вы этого не сделаете. Вы отделите офицеров от массы, массы начнете перевоспитывать в антифашистском духе, и в итоге восстановлено будет кое-что и кое-как».
У нас был очень откровенный разговор. Жаль, что многое я успел забыть. Но помню, например, его рассказ о роте переводчиков. В 1942 году, когда немецкие войска подходили к Северному Кавказу, Поль был послан туда как знаток русского языка. В роте были собраны самые странные персонажи. Некоторые отдавали приветствие так, как это было принято в Первую мировую войну. И форма на них была самая разная. Там были специалисты, досконально знавшие чеченский, ингушский, грузинский и другие языки народов Кавказа, профессора, миссионеры, арабисты тоже, – все они готовы были приступить к делу сразу после того, как армия завоюет Кавказ. Список возможных экспертов был так длинен и полон, что если бы, например, срочно понадобился специалист по южно-китайскому диалекту, из Германии был бы прислан без промедления и такой.
В 1989 году, в первый раз в качестве приглашенного профессора приехав в Бремен, я вспомнил Ганса Поля и надумал его найти. Интересно было бы узнать, как он перенес советский плен и что с ним было дальше. Мы ведь в тот раз почти сдружились… Оказалось, в толстенном телефонном справочнике фамилия «Поль» занимала три страницы. Попробовал позвонить одному, другому, но это было похоже на поиски иголки в стогу сена.
А тогда в 1945 году ко мне ввели добродушного старичка в унтер-офицерской форме – Бруно Штрекенбаха. Непонятно, почему его прислали ко мне, я, как уже было сказано, занимался обычно старшими по чину. Но унтер-офицер объявил: «Я генерал и хочу, чтобы со мной соответственно обращались». – «Почему же тогда на вас форма унтер-офицера? Вам следовало объявить о своем звании раньше, я такими вещами не занимаюсь. И вообще – у вас есть доказательства?» – «Конечно! Ich bin Generalleutnant – SS Obergruppenführer!» Он негодовал: «Генералы сидят на террасе, распивают чаи, а то и водку, и сверху наблюдают, как мы, все прочие, гнем спину на русских». Действительно, согласно международным требованиям генералы имели некоторое предпочтение перед остальными пленными.
Выяснилось, что Штрекенбах был не больше и не меньше как командир 19-й Латышской дивизии. Я приступил к расспросам. Он рассказывал о своей деятельности очень буднично: был маклером по продаже автомобилей в Гамбурге, вступил в партию, потом в СС. Когда Гитлер пришел к власти, Штрекенбах был назначен начальником гестапо в Гамбурге. Может быть, я ошибусь в некоторых деталях, вспоминая тот разговор. Потом он был начальником безопасности Шестого округа, затем был вызван в Берлин, где стал заместителем начальника по кадрам Управления государственной безопасности, немецкого аналога Чека. В его компетенцию входили личные дела, кадровые перестановки, повышения по службе, выдвижение на награды. Он был служащим, который самостоятельно ничего не решает, утверждал человек в форме унтер-офицера. С началом войны его перевели в Польшу, где он в войсковом тылу занимался опять же кадровыми вопросами…
И все это было неправдой, он наврал мне с три короба, а я поверил, поскольку никаких документов при нем не было. На самом деле в Польше Штрекенбах возглавлял расстрельную команду – Einsatzgruppe. Именно он привез известие, что предстоит уничтожить «всех жидов». Он был организатором массовых убийств.
Именно он отдал приказ расстрелять профессоров Краковского университета. О нем теперь написаны книги, диссертации, воспоминания и бог знает что еще. Но тогда передо мной стоял этакий уютный старикан. Я ведь ничего не знал о его «подвигах»! Поэтому передал лист опроса своему начальнику со словами: «Можете еще посмотреть, но, по-моему, там ничего особенного».
И вдруг звонок из Москвы – за Штрекенбахом выслан самолет. Его увезли в Москву, и в газетах стали о нем писать.
Гитлер сказал однажды, что после войны оставит на командных постах только фронтовиков. Это встревожило Штрекенбаха, и он решил с тыловой службы перейти на передовую, чтобы набрать фронтовой стаж. (И в России даже в царское время существовало подобное правило. Император Николай I, например, сразу после подавления восстания декабристов велел записать в свой послужной список участие в боевой операции. Царь был не только монархом, но и офицером российской армии).
Штрекенбах командовал некоторое время кавалерийской бригадой, воевавшей против партизан Тито. Затем его вызвали в Берлин, и Фегеляйн (генерал-связник между Гитлером и Гиммлером, муж сестры Евы Браун, которого фюрер потом прикажет расстрелять) сказал ему: теперь ты под Псковом у реки Великой примешь командование над 19-й Латышской дивизией. И добавил: по- настоящему верить там можно только молодым, прошедшим курсы офицеров СС в Толце; старых, служивших еще в Латвийской армии, можешь использовать, награждать при случае, но верить им нельзя: все они мечтают о независимой Латвии, но независимости им не видать, как своих ушей. Дальнейшее известно: Штрекенбах вместе с 19-й Латышской дивизией оказался в Курляндском котле. Итак, его самолетом отправили в Москву. Прошли годы. Я был убежден, что при его биографии он давным-давно расстрелян. Оказалось, это не так. Расследование преступлений Штрекенбаха длилось до 1947 года, когда Сталин отменил смертную казнь, и вместо нее генерал получил 25 лет. В 1955 году в СССР приехал Аденауэр и договорился об освобождении всех немецких военнопленных. Аденауэр этим весьма гордился, но оснований для гордости у него было меньше, чем он думал. Немецкие историки недавно обнаружили в советских архивах, что Хрущев сам хотел передать этих пленных в обмен на возобновление дипломатических отношений. Таким образом, Аденауэр, по существу, добился лишь того, чего желал советский руководитель. В ФРГ был в свое время принят закон, что нацисты, уже осужденные союзниками, больше не будут преследоваться, если не откроются новые факты. Штрекенбах спокойно вернулся домой и жил в Гамбурге. В 1969 году, когда я по линии «Спутника»[109] оказался в Гамбурге, – это была обычная советская экскурсия, каждого участника которой заботливо опекали, – я улучил момент и открыл телефонный справочник. Бруно Штрекенбах значился там. Следовало бы ему позвонить, но, советский гражданин, я хорошо понимал, чем это пахнет. Позвонить я не мог. Через некоторое время мой унтер-офицер-генерал умер. Таков мой рассказ о Штрекенбахе.
Интересных случаев там, впрочем, было немного. Вот насчет Поля – да, у меня душа болит от того, что не удалось с ним больше встретиться. Он был умен, образован, владел многими языками.
Что ж, война окончилась. И с ее окончанием я был немедленно вытеснен из всего того круга.
Жизнь в послевоенной Советской Латвии
При постоянных разъездах между Резекне и Матиши я всегда мог задержаться на несколько дней в Риге – никто меня не контролировал. Ригу в то время было не узнать. И не потому, что изменились дома или улицы. Люди были другие. Не осталось никого из тех, кто был «наверху» в 1939–1940 годах. Да и из тех, что появились здесь в 1940–1941, одни погибли на войне, другие уехали. И бывшие подпольщики – если не сложили голову на фронте, если вновь оказались в Риге, то на самых скромных ролях.
[108] Осенью 1944 года в западной части Латвии (исторически известной как Курляндия) остатки группы армий «Север» оказались зажаты между двумя советскими фронтами. Вплоть до 9 мая 1945 года велись ожесточенные бои с целью ликвидации «котла», но продвинуть линию фронта удалось лишь на несколько километров вглубь. Крупные боевые действия прекратились только после 23 мая 1945 года.
[109] «Спутник»– Бюро международного молодежного туризма, основанное Центральным комитетом комсомола Латвии в 1953 году.