Но знания и связи Энгельгардта и впрямь были необычайно богатыми, и мне понадобится небольшое отступление, чтобы рассказать о том, как я в этом убедился.
Во многих рижских семьях как идеальную няню, воспитательницу малышей знали Эмилию Рингеле, если я верно помню ее фамилию. Одно время, когда Григорий был малышом, она работала и у нас. По мере надобности Эмилия была латышкой, русской или немкой. Когда-то она служила бонной в домах высшей петербургской знати и славилась как изумительный кулинар. Когда она служила у Извольских, сам великий князь поцеловал ей руку в благодарность за отменное угощение.
Как-то я навестил Эмилию, когда она давно уже не работала у нас, – просто зашел поговорить. Спросил, где она служила в таком- то и таком-то году. «О, в то время я была у Козлянинова!» Я не знал, что это за Козлянинов. «Ну, их было трое братьев». Я попросил рассказать об этих людях подробней, обо всех и каждом по порядку, и все услышанное записал. Эмилия помнила все: кто был в каком чине, когда какие события происходили в семье. Помнила имена жен, дочерей и их женихов, кто происходил из какого рода. Когда покончили с Козляниновыми, перешли к их окружению, к людям, бывавшим в их домах. Эмилия без запинки называла все новые имена, притом большинство из них я встречал чуть ли не в любом труде, посвященном истории России тех лет.
И Энгельгардта я не раз расспрашивал примерно в том же духе, и он охотно отвечал мне. Однажды я упомянул Козляниновых – знали вы таких? «А кого вы имеете в виду? Их было три брата». Я сидел за своим письменным столом, немного приоткрыв ящик, где лежали мои записи беседы с Эмилией, и сверялся с полученными от нее сведениями, стараясь это делать незаметно. Все имена, события, даты совпадали стопроцентно!
Неожиданно Энгельгардт, усмехнувшись, спросил: «Ну что, экзамен окончен?». Я почувствовал, что краснею. Пришлось признаваться. «Ну да, Борис Александрович, я начал было сомневаться. Поймите, о ком или о чем вас не спросишь, – вы готовы выдать целый роман». – «Поймите и вы меня, Петр Яковлевич. Я с этими людьми учился либо в Пажеском корпусе, либо в Михайловском артиллерийском училище, либо в Николаевском пехотном, либо в Академии Генерального штаба, либо на Юридическом факультете Императорского университета. Или встречал их на балу в Зимнем дворце. Вместе навещали и великосветские бардаки…» – и внезапно поинтересовался: «А вам не случалось побывать в великосветском бардаке?» – «Увы». – «Жаль. Много потеряли…»
Энгельгардт был уверен, что знает, почему белые потерпели поражение в Гражданской войне. «Потому что в России важнее всего был всегда земельный вопрос. У крестьян была поговорка: курицу некуда выпустить – земли нету. Большевики им дали землю. Сперва отняли у других, поделили награбленное по-революционному, грубо, как разбойники. Но крестьянин землю получил, притом изрядный кусок. Он еще не знал, что впереди коллективизация. Впервые в истории русский крестьянин дорвался до земли. И тут появляются Деникин, или Колчак, или еще кто-то и отбирают эту землю. Правда, большевики отбирали зерно, продразверстка, – в руки красных не попали губернии с плодородной землей, им достались голодные местности, которые надо было как-то кормить. Да, большевики отбирают зерно. Но крестьянин знает – земля моя».
Деникин, так же, как Энгельгардт, окончил Академию Генерального штаба, это давало им право обращаться друг к другу на «ты». Энгельгардт говорил Деникину: «Становись мужицким генералом, оставь им их землю!» – «Не могу, – отвечал Деникин. – Офицеры меня не поддержат». И он начал последнее большое наступление в направлении Москвы. Сдавались город за городом. Ленин приказал Орджоникидзе послать против Деникина латышских стрелков, и те в ходе Орловско-Кромской операции осенью 1919 года разгромили деникинскую армию. Ударной силой, решившей исход сражения, были латышские стрелки. В боях участвовали и красные казаки, а в резерве стояли просоветские эстонцы. Началось отступление белых, обратившееся в бегство. Большевики в тот раз победили потому, что у них была поддержка крестьянских масс.
Вопрос о земле решил все.
Это было в 1948-м или 1949 году. Мой бывший начальник по горкому партии прислал записку – нужно устроить на работу такого-то человека. Ладно, устроил. У вновь пришедшего было очень странное лицо – как будто составленное из разных, притом не подходящих одна к другой частей. Несмотря на это, он имел фантастический успех у женщин. Почти после каждой его командировки из Лиепаи, Даугавпилса и так далее в Бюро приезжали женщины, с которыми он там переспал и которые жаждали продолжения отношений. Плюс к этому выяснилось, что он то и дело блефует, а потому я, недолго думая, его уволил. К сожалению, я не учел, что советский закон предусматривает в таких случаях долгую и сложную процедуру; начинать надо было с предупреждения.
Итак, я уволил лектора, а через пятнадцать минут в партийном комитете уже лежала бумага о моих служебных преступлениях и непорядках в лекционном бюро, еще через пять минут подобный документ находился в бухгалтерии. Около года на моей прикроватной тумбочке лежала тетрадь, куда я записывал, что буду делать, что отвечать, если завтра меня вызовут в ЦК или в Финансовый отдел горисполкома, или в редакцию какой-нибудь газеты – «Правда», «Советская Латвия» или Cīņa.
В итоге – повышенное кровяное давление. Пришлось лечь в больницу, ту самую, где работала Женя, но в другое отделение. Никто не знал, что я муж доктора Крупниковой. Сосед по палате Валтерс был российский латыш, человек симпатичный. Однажды он спросил, не родня ли мне доктор Крупникова. «Это моя жена». – «Я вначале лежал в ее отделении, мне вскоре стало лучше и тогда меня перевели сюда. Ваша жена – очень хороший врач».
Вернемся в лекционное бюро. Довольно скоро я понял, что у нас очень небольшой бюджет и штаты. Узнав от литовцев и эстонцев об их несравненно лучшей ситуации, я решил бороться. Начальство меня поддерживало. Я собрал и изложил на большом листе бумаги все данные: сколько в каждой республике жителей, каков соответственно бюджет лекционного бюро. Наш был наименьшим в Балтии. Показал свои расчеты Мозерту. Он подписал с энтузиазмом. Подписали и более высокие начальники – и Аболиньш, и Островс в Совете Министров. И тогда, вооружившись цифрами, фактами и благословением руководства, я отправился в Москву – в Госштатную комиссию.
Приезжаю. Меня принимает пожилой приятный господин, вернее, товарищ – Андрей Иванович. Он покровительственно обращается ко мне на «ты». Просмотрев мои расчеты, москвич воскликнул в восторге: «Это же диссертация! Как ты дошел до такого? Гениально!». Потом он вчитался в текст поглубже. «Да, да, да. Все верно. Вы там, в Прибалтике, знаете толк в таких вещах. У нас никому бы и в голову не пришло…» В конце он свернул «простыню» с моими расчетами и обоснованиями и сказал просто: «Езжай-ка ты домой». – «Подождите, подождите, – заволновался я, – а бюджет, а штаты?» – «Нет. Штатов нет, бюджета нет и не будет. Точка». – «Андрей Иванович, я понимаю, вы мне отказываете. Но посмотрите – месяц назад вы литовскому бюро дали три новых штатных единицы и средства на них». – «Ха, это же литовцы!» – «Хорошо, – сказал я терпеливо. – Это литовцы. Ну и что? Проясните мне, бога ради, ситуацию». И он взялся прояснять. «Все очень просто. Если я не дам требуемое директору литовского бюро, через какое-то время приедет его ближайший начальник. Он, конечно, пойдет не ко мне. Он отправится прямиком к моему начальнику с жалобой: так и так, Литве не дают штатов. Через пару недель появится оттуда начальник следующего ранга и пойдет еще выше. И так постепенно вся их верхушка, от Комитета культуры до Совета Министров, будет здесь, в Москве, нажимать на всех уровнях. Скорей всего, они добьются желаемого, не дойдя до самого верха. Но если нет, тогда Снечкус на очередном Пленуме ЦК об этом напомнит. Ну, к товарищу Сталину он с этим не пойдет, а вот Вячеславу Михайловичу Молотову или еще кому из Политбюро вполне может сказать: «Что же вы так? Не можете жалких два-три места дать республике, которая борется с такими трудностями?». Ну, и член Политбюро не станет же разводить канитель из-за каких-нибудь двух, трех штатных единиц. Он пообещает. А я вдобавок получу головомойку за то, что не решил вопрос вовремя. Что же касается тебя – отправляйся домой, ради тебя никто сюда ездить не будет». Йохайды, чертыхнулся я по-латышски, меня же в Риге все поддержали! И я сказал: «В таком случае, до свидания. Всего доброго! Вы меня многому научили». – «Езжай, езжай!»
Вернувшись домой, я пересказал наш разговор Мозерту и спросил: «Когда вы поедете в Москву?». И получил в ответ: «Знаешь что?
Это дело безнадежное. Аболиньш, может, и поехал бы. Но выше – ни один. Нет смысла». И все. Это был хороший урок. И вот ведь что: Андрей Иванович был сама доброта, он мне симпатизировал и поддержал бы, если бы это зависело от него. Но задача у него была иная – экономить на чем только можно. Уступить он был готов лишь сильному нажиму. Латвия не нажала.
Став руководителем лекционного бюро, я перешел на заочное обучение, а затем учился самостоятельно и появлялся в университете только чтобы сдать экстерном экзамены и зачеты. Но пока я энергично занимался делами своего Бюро, над моей студенческой судьбой сгущались тучи.
Однажды меня вызвали в Университет и ознакомили с приказом ректора. Оказалось, я исключен: обнаружилось, что у меня нет аттестата об окончании средней школы! Я пошел к ректору Юргенсу объясняться, но тот обругал меня последними словами и попросту выгнал. Тогда я пошел к Карлису Пуго (отцу Бориса Пуго, будущего министра внутренних дел СССР), проректору по учебной части, знакомому мне еще с фронтовых времен. И он не пожелал со мной разговаривать. Положение казалось безвыходным. А ведь этот же самый ректор в начале войны обещал все блага каждому, кто пойдет на фронт и вернется живым! Теперь мне говорили: и не мечтай! Твое дело гиблое.
Что же делать… Я поступил на заочное отделение техникума, готовившего работников культуры и образования[127]. За год сдал все необходимые зачеты и экзамены и, получив свидетельство об окончании среднего учебного заведения, отнес его в университет. Там отказались его признать. Снова пошел к Юргенсу, но тот выставил меня за дверь еще бесцеремоннее. М-да, сказал я себе, без образования ты никто, и даже продолжать теперешнюю работу тебе не позволят.
Иду, совершенно павший духом, мимо здания Совета Министров. И вдруг вспоминаю, что здесь работает Янис Островс, заместитель председателя Совета Министров, оставлявший самое лучшее впечатление, – он, между прочим, не употреблял в разговоре расхожие советские фразы. Мы были немного знакомы – я по его приглашению читал лекцию для сотрудников аппарата Совета Министров. Я зашел в правительственное здание, меня приняла секретарь – пожилая, умная русская женщина, которой я и поведал о своей беде. Она пошла к Островсу, и через некоторое время он пригласил меня. Что случилось? Островс внимательно меня выслушал. В результате была образована специальная комиссия, досконально изучившая вопрос. Полученный мною документ о среднем образовании признали законным. И через три дня я был вызван в университет. На этот раз – чтобы ознакомиться с приказом ректора о моем восстановлении.
Немного времени прошло после войны, когда во второй половине сороковых годов развернулась так называемая борьба с космополитизмом[128]. И с космополитами, которых обнаруживали сперва, как водится, в Москве, Ленинграде, других крупных центрах, после чего их следовало находить и разоблачать во всех республиках СССР.
У меня был знакомый, фронтовой товарищ, занимавший небольшую должность в ЦК КПЛ. Он знал все слухи, ходившие там, поскольку сам варился в том котле. Так вот, он рассказал мне печальную историю. Позвонили из Москвы: что ж вы у себя в Латвии медлите, нужно найти и назвать публично двух-трех ваших космополитов. Связались с соответствующим отделом ЦК. «Как вы сказали? Кац и Гуревич? Хорошо, но эти оба одной нации. Нужен и какой- нибудь латыш». И тот тип, который был на связи с Москвой, сходу назвал Александра Чака. Возможно, совершенно нечаянно, – просто в этот миг не пришел на ум никто другой.
Так поэт Александр Чак стал вдруг космополитом. Моя невестка Мира Крупникова, переводившая латышских писателей и дружившая со многими из них, была на партийном собрании, где рассматривалось дело Чака. Его голый затылок покраснел дотемна, Мира боялась, что его хватит удар. Чак – левый поэт, не эмигрировавший в отличие от многих его коллег, Чак, двоюродный брат которого был полковником Красной Армии! Ему просто нечего было пришить, но так или иначе он теперь считался космополитом со всеми вытекающими отсюда последствиями. Очень скоро после этого Чак умер. Возможно, не выдержав травли. Так тогда делались эти дела.
Ближе к окончанию сталинской эры набирал силу, приобретая черты определенной политической кампании, антисемитизм. В 1952 году окончился процесс Еврейского антифашистского комитета – того самого, что был создан по прямому указанию Сталина в 1942 году одновременно с другими – Славянским, Молодежным, Женским, Антифашистским комитетом советских ученых. Все эти комитеты были призваны развивать отношения с мировой общественностью, координировать совместные действия в борьбе против нацизма.
В Еврейский антифашистский комитет входили выдающиеся писатели, поэты, писавшие на идиш, крупные ученые, бывшие подпольщики, занимавшие к тому времени высокие должности. Членом комитета считался также Илья Эренбург, – правда, не участвуя активно в его работе, так как писал на русском языке.
Их арестовали в 1948 году, держали годами в тюрьме, пытали. В тюремных застенках оказались и те, кто доносил на своих товарищей. В августе 1952 года все они были приговорены к расстрелу, за исключением Лины Штерн, академика. Она дожила до девяноста. Ходил слух, что Штерн занималась проблемами долгожительства, а Иосиф Виссарионович достиг возраста, когда эта проблема стала его занимать все больше.
В 1952 году в Советском Союзе фактически уничтожили литературу на языке идиш – все ее главные представители были расстреляны. Помнится, раздались тогда и покаянные голоса самих евреев: может быть, мы сами виноваты? Не надо было писать на своем языке, есть ведь у нас другой, общий. Русский. Советский.
Типично для очень советского, советского аж на все 150 процентов человека – судорожно думать, в чем его вина. И отыскать ее в родном языке…
Все это вместе рождало крайне гнетущую атмосферу.
Вскоре – в январе 1953 года – пришло известие: в Москве арестована группа врачей, которые намеренно неправильно лечили членов правительства, генералов и маршалов. В «Правде» появилась статья о врачах – «убийцах в белых халатах». Их имена? Ну, например, академик, профессор, доктор медицинских наук, генерал-майор медслужбы Советской Армии Мирон Вовси, родившийся в Краславе. Его двоюродного брата, великого актера Соломона Михоэлса еще в 1948 году в Минске тайком «убрали» чекисты, замаскировав убийство под несчастный случай. В списке «врачей-убийц» значились также Этингер, Виноградов, Егоров, Майоров и другие. Подавляющее большинство арестованных были евреи, как же среди них оказались и некоторые русские врачи?
Виноградов, старый профессор, при царе состоял даже в какой- то студенческой антисемитской организации. Его вызвали и предложили дать по делу заключение, нужное следствию: что обвиняемые врачи нарочно вредили здоровью своих высокопоставленных пациентов. (Точно так же и некоторые из арестованных писали подобные заключения в 1937 году, когда осуждены были профессора Плетнев и Левин[129]). Но Виноградов обложил кагебешников трехэтажным матом: он давал клятву Гиппократа не для того, чтобы соглашаться на ложные доносы. Таким образом среди еврейских появились и еще несколько известных русских фамилий.
[127] Рижский техникум работников культуры и образования основан в 1946 году. Сегодня это Латвийский Колледж культуры.
[128] Борьба с космополитизмом – идеологическая и репрессивная кампания 1948–1953 гг., направленная главным образом против представителей интеллигенции. Обвиненные в космополитизме и «низкопоклонстве перед Западом» подвергались травле. Кампании был присущ ярко выраженный антисемитский характер.
[129] Одним из серьезных прецедентов «дела врачей» послужил московский процесс 1937 года, когда врачи- терапевты Дмитрий Плетнев и Лев Левин были обвинены в троцкистском заговоре и убийстве писателя максима Горького.