Когда я вернулся с войны, в рижской жизни была еще одна новость: люди пили. Крепко и много пили. Одни запивали горе, потеряв близких, другие – потому что ничего не знали о судьбе высланных. Приезжие русские пили горькую, ибо не имели здесь корней, не знали, с чего и как начать, оказались как бы подвешены в воздухе. О евреях что ж говорить. У каждого кто-то из родных был убит, замучен, и эту жабу надо было проглотить, других вариантов не оставалось.
К примеру, нас приняла к себе в комнату пожилая женщина – 1870 года рождения, то есть уже тогда в почтенном возрасте. Мы были вынуждены перебраться к ней, поскольку у нее было центральное отопление, а у нас не хватило дров. В огромной семье нашей хозяйки погибли тридцать восемь человек. И она мучила нас каждый вечер, перед отходом ко сну перечисляя их всех и сопровождая каждое имя причитаниями: он только что пошел в школу, она как раз готовилась в институт… Честно признаюсь: мы злились на нее – сколько же можно! Сейчас стыдно вспомнить об этом. Слишком молоды мы были, чтобы осознать всю тяжесть придавившей ее боли.
Уровень жизни каждого рижанина зависел от того, какая продуктовая карточка у него на руках, а главное, к какому магазину она прикреплена. Даже наихудшая карточка могла сослужить свою службу, если была прикреплена к более или менее нормальному магазину. Но если сам магазин снабжался по худшей категории и находился где-нибудь на Саркандаугаве за церковью, бесполезной оказывалась и самая лучшая карточка, ибо сегодня там давали, например, вместо рыбы конфеты, а на другой день вместо конфет – рыбий жир. Мне иногда приходило в голову, что эту запутанную систему снабжения стоило бы внимательно изучить какому-нибудь историку.
Вторая, никак не менее важная сфера – жилье. Тут зачастую людские судьбы вершили служащие нижнего звена, пережившие все смены власти. Прихожу, объясняю: я – рижанин, у меня здесь до войны была квартира, но дом разрушен, и теперь мне нужна другая жилплощадь. Ответ: приходите послезавтра, посмотрим, что можно сделать. Прихожу. Пока что нет ничего подходящего, приходите на той неделе. И так без конца. Я перестал туда ходить, когда вернулась вдова моего старшего брата Григория, Мира Крупникова, с которой мы оставались добрыми друзьями, и я поселился у нее на квартире. Хозяйство Миры вела одна старая, чрезвычайно культурная дама, знавшая несколько языков. Она родилась в один год и в один день со Сталиным[110] и шутила, бывало, на этот счет.
Так у меня появилась крыша над головой; была и своя пайка, приезжая в Ригу, я отдавал ее для готовки той самой многоязычной даме. Не было у меня лишь собственного жилья.
В квартирном вопросе вообще царил немыслимый хаос. Можно было видеть такую картину: приходит генерал с двумя адъютантами и через три минуты получает ордер на квартиру. Или – по пути в Ригу какой-нибудь командир дивизии видит в Юрмале красивую виллу, командует, чтобы приставили к ней охрану, и просто заявляет: теперь эта дача моя. Иногда такой захват удавался, иногда бывал оспорен. Если генерал оставался в Прибалтийском военном округе, новую собственность чаще всего признавали, если его переводили на другое место службы – отбирали.
Особенно выгодным это время оказалось для дворников. Они были лучше всех осведомлены о происходящем. При депортации 1941 года ключи от опустевших квартир оказывались у них. Через считанные дни и те, кто высылал, и многие другие бежали вместе с Красной Армией – в руках у дворников бренчали новые ключи. Потом пришла очередь еврейских квартир, их обитателей согнали в гетто. Нежданно-негаданно дворники стали фактическими хозяевами добротных апартаментов, стильной мебели и прочего добра.
Перестраивалась полностью экономическая система, возникали новые учреждения – какие-то главки, торги с многочисленным начальством. Не обходилось без казусов. Из латышской дивизии дезертировал солдатик, за что ему грозила суровая кара. Нередко отрыв от части не был намеренным – подводили пьянка, женщины. Не каждый командир пылал желанием засадить человека на десять лет в дни, когда война уже фактически кончилась. Поэтому высылалась команда – искать пропавшего. Собирались сведения, проливающие свет на его возможное местопребывание, – кто слышал, есть у него знакомые в Риге? Рассказывал он, где раньше бывал? И посланные действительно вдруг обнаруживают разыскиваемого солдата – тот одет в элегантный цивильный костюм. Ему говорят: «Ты арестован!», а тот в ответ смеется: «Как это – арестован? Я – номенклатура правительства!». Это значило, что арестовать его можно только с согласия Совета Министров Латвийской ССР. Дезертир уже успел оформить бумаги, в которых указано, что он демобилизован. И вдобавок вчерашний сослуживец спрашивает: «Ребята, вам бумага нужна?». Еще сюрприз: он уже состоит в должности и отвечает за бумагу – бумагу в прямом смысле слова. А бумаги всем не хватает, это большой дефицит. «Ребята» являются в полк, докладывают: так и так. И заместитель командира полка по хозяйственной части решает: «Ладно, оставьте его в покое! По крайней мере, с бумагой какое-то время не будет проблем!».
Катаясь из Резекне в Матиши и обратно через Ригу, я вспомнил: а ведь в 1941 году, прощаясь в Кирове с Володей Озолиньшем, Киплоксом и Рейхманисом, мы договаривались – в том году, когда кончится война, 31 декабря встретимся у колоннады Оперы и вместе отправимся в «Римский погреб»[111]. Почему именно туда? Я в этом ресторане до войны был всего лишь раз, но тот единственный раз запомнился. Когда многие годы спустя я со своими студентами совершал экскурсию по Риге, они уже знали от своих предшественников, что нужно спрашивать меня о «Римском погребе».
Это рассказ о 1940 годе, когда я, работая в книжном магазине, получал недурную зарплату. Там у нас работала девушка, с которой я как-то не знал, что делать: она мне не нравилась, но я с ней гулял. Совершенно дурацкие отношения. Но не это важно.
Мне было двадцать лет, впервые завелись деньги в кармане, и я угощал ту девицу. Побывали в одном ресторане, в другом… И так как земля полнилась слухом о «Римском погребе», я решил с ней пойти туда.
За порогом с первого шага возникло впечатление, что ты вступил в некий храм: все дышало стариной. Не средневековьем, нет, скорее это походило на таверну XVII–XVIII века. Пиколо, ученик официанта, больше смахивающий на университетского аспиранта, принес меню. Принес и положил перед нами на стол, молча. Я раскрыл меню и оторопел – все было на французском. Я чуть не вспотел от неловкости. Длинные названия. Ничего не понять. Моя спутница со своей женской интуицией, кажется, догадывалась о моей растерянности и слегка усмехалась. Тут подошел другой человек, напоминавший уже еврея-профессора. Он ткнул своим толстым пальцем в меню и сказал: «Господин, должно быть, как всегда, закажет вот это?». Я вздохнул с облегчением. «И вино – вашу марку, как всегда?» – палец переместился на другую страницу. Странно: заказ уместился как раз в ту сумму, которой я обладал, еще и на чаевые хватило. Но тот незабываемый жест, тот палец, избавивший меня от конфуза! Когда мы покинули ресторан, девица произнесла с уважением: «Я и не знала, что ты здесь завсегдатай!».
Вот почему в 1941 году мне казалось, что «Римский погреб» – самое подходящее место для того, чтобы нам встретиться после войны. Однако гостиница («Рим») вместе со своим «Римским погребом» сгорела во время войны. И все же мы встретились, как и было договорено, и под конец оказались в какой-то частной квартире, так как познакомились с еще одной компанией, точно так же сговорившейся о встрече в канун Нового года после войны. Надо сказать, в то время встретить на улице человека, заговорить с ним и уже через час выпивать и беседовать, как с добрым знакомым, было в порядке вещей. Так мы оказались в чужом доме с полузнакомыми людьми и в конце концов безбожно надрались. Все были, что называется, хороши, что не помешало нам проорать подряд песни, спетые когда-то в Кирове, плюс дюжину других, которых я не знал, но что за беда – знали другие. Можно ведь и слушать, не только петь. Киплокса не было. Рейхманис, не залечивший тяжелое ранение, пел сидя. Володя Озолиньш рассказал свою историю: его высадили с парашютом в окрестностях Риги с каким- то заданием, он разыскал свою довоенную любовницу, собравшуюся уходить с немцами, жил у нее до прихода русских. Потом Озолиньш, между прочим, стал секретарем Рижского горкома комсомола.
Так мы отметили окончание войны.
В январе 1946 года в Риге на улице я встретил знакомую даму. Та сказала, что «жутко не хватает переводчиков»: готовится большой процесс. Предложила тут же пойти с нею. Я, однако, находился в самовольной отлучке – мне полагалось быть либо в Матиши, где меня, правда, вообще никто не контролировал, либо в Резекне. Покидая Резекне перед встречей с друзьями, я на всякий случай обратился к командиру полка с просьбой отпустить меня, на что тот ответил: «Если поймают, ты будешь дезертир, если не поймают – пей, сколько влезет!». Ясное дело: человек в сорок первом году договорился встретиться с боевыми товарищами после войны, не мог полковник не проявить понимания.
С учетом всех обстоятельств, той даме я ответил, что никуда с ней не пойду. Тем не менее она не отставала, пока не привела меня к человеку, по ее словам, единолично решавшему, кого принять в переводчики на предстоящем процессе. По-видимому, я произвел впечатление на фоне других кандидатов – то были женщины или мужчины после ранения; я единственный к тому моменту считался действующим командиром роты. Моя выправка получила особое одобрение: как я вошел, отрапортовал, повернулся. «О, сразу видно настоящего офицера!» – сказал принимавший меня человек. Он кому-то позвонил, мне пришлось пройти еще через какие-то кабинеты, и вот я принят. Правда, мне напоследок погрозили пальцем: если бы не нужда в переводчиках, за самоволку пришлось бы ответить!
26 января 1946 года в Риге начался судебный процесс над военными преступниками. Сейчас о нем и о главном осужденном, Фридрихе Еккельне, написаны горы книг, а в то время я о подсудимых почти ничего не знал. Вспоминалось только, как белорусские женщины, выходившие из леса, в ужасе повторяли: «Екельн! Екельн!».
В начале предварительного следствия я был прикомандирован к майору Шохину. На его долю выпало допрашивать генерала Бруно Павела, человека совершенно неинтересного. Тот был полковником еще в Первую мировую войну, потом начальником полиции где-то в Берлине. Когда началась Вторая мировая война, Павела призвали и дали ему дивизию, но воевал он плохо, и его перевели, назначив начальником лагеря военнопленных в Остланде. В деле фигурировали приказы за подписью Павела, например, чтобы пленных кормили отходами с рыбообрабатывающего завода, но без соли – из соображений экономии. Он держался очень спокойно. К допрашивающим с советской стороны относился корректно. Около пяти часов пополудни Павел, так же, как мы, получал чай с булочкой.
Я присутствовал при том, как подследственным были предъявлены обвинения. Тогда же я впервые видел Еккельна. Был зачитан перевод обвинительного заключения (не помню, кто это делал), и Еккельн тоже его получил. Он сложил бумагу, сунул в нагрудный карман и с вызовом произнес: «Внимание – когда будете стрелять, выньте это, чтобы не запачкать кровью».
Андрис Грутупс в книге «Эшафот» им немножко вроде как любуется. Но ничего особенного там не было. Еккельн был офицером уже на Первой мировой войне, для таких держаться в любых обстоятельствах само собой разумелось. Так оно было и в царской России, а потом в Советской Армии. И уж кто-кто, а Еккельн точно знал, что надеяться ему не на что.
Среди переводчиков был один эстонец, Фредерик Сур, имевший два похвальных свойства: он не владел русским языком, а вдобавок не владел и немецким. Как он переводил сказанное Еккельном, не могу себе представить. Как-то из соседнего кабинета выскочил следователь и – ко мне: «Вы хорошо говорите по-немецки?» – «Ну, нормально». – «Идите сюда!» А там сидит Еккельн и повествует о том, как в Доме рыцарства, теперешнем Сейме, страшно пили после первой акции по уничтожению евреев. Все окончательно перепились. Один генерал, перепрыгивая через специально установленный барьер, даже сломал ногу. Русский следователь задал Еккельну вопрос: «А вы тоже были под мухой?». Эстонец Сур перевел буквально: Waren Sie unter der Fliege? – то есть, точно ли вы были под названным крылатым насекомым? Еккельн ничего не мог понять. Вызвали меня. Здесь я увидел его во второй раз. Переводчиков на процессе было очень много, у каждого следователя – свой и еще целый полк запасных толмачей – с латышского, литовского, эстонского, белорусского языков. В первый день процесса, перед тем как обратиться к отдельным подсудимым, в большом зале был предусмотрен общий опрос. Но все переводчики, вернее, переводчицы – в большинстве это были женщины – отказались, ссылаясь на то, что помещение слишком велико. У меня же выработался командирский голос, слышный на любом расстоянии, и величина помещения меня не пугала.
На второй день, когда приступили к индивидуальному допросу подсудимых, один первоклассный переводчик, владевший немецким языком, думается, лучше меня, говорил так тихо и стеснительно, что было приказано передать микрофон Крупникову. Так я начал переводить ход этого процесса. Однако вечером я подошел к начальнику и сказал: «Знаете, еще один день поработаю, но дольше, кажется, не выдержу».
На следующий день или днем позже из Москвы прибыл настоящий немец, портовый рабочий из Гамбурга, долго живший в России, воевавший в Испании, а потом и в нашем партизанском отряде, – он переводил с русского на немецкий, а я наоборот, с немецкого на русский. Так оно выходило легче, каждый в своем направлении. Но случалось, что «встревал» еще и латышский, и тогда я переводил как придется – с латышского, на латышский, с русского, на русский, с немецкого, на немецкий. В Риге подобное более или менее привычно, но приезжим это казалось чем-то необыкновенным. Мой авторитет рос. Расспросить о ходе процесса подходили ко мне Янис Калнберзиньш и однажды Вилис Лацис.
Еккельн был абсолютно безжалостен по отношению к гражданскому населению и партизанам. Однако позднее, когда я посмотрел документальный фильм Би-би-си о нем и ознакомился с многими другими материалами, в том числе и снятыми в различные моменты документальными кадрами, я увидел, что он бывал всяким – как ни странно, даже привлекательным, с этакой обаятельной улыбкой. Многие из главных палачей XX века были причастны к искусству – Ежов прекрасно пел, Ягода знал наизусть стихи и целые поэмы, Гитлер рисовал. Палач не обязательно отвратителен внешне.
Что грызло Еккельна? Я узнал это много позже, поговорив с его дочерью, прочитавшей его письма. Во-первых, он был единственный мужчина в большой, солидной буржуазной семье, не имевший высшего образования, поскольку в свое время не окончил даже гимназию – из-за плохих отметок его не допустили к экзаменам. В то же время в его классе учились два еврея, окончивших гимназию с блеском и без труда поступивших в университет. То была травма, терзавшая его всю жизнь. Во-вторых, Первую мировую войну он закончил лейтенантом. Германии после поражения было дозволено держать армию численностью не более 100 000 человек. В новый Рейхсвер брали лучших из офицеров, и его, не имевшего высшего образования, не взяли. Поэтому Еккельн вступил в СС, где генеральского уровня – он стал в конце концов обергруппенфюрером – можно было достичь и без высшего образования. Третье: он женился на девице, в расовом отношении безупречной, но ее мать вторично вышла замуж за полуеврея. Еккельн обзавелся семьей, поступил на работу, затем ее потерял. Отчим жены помог ему деньгами. Еккельн с трудом нашел новую работу и снова был уволен. Вручая ему очередную сумму, отчим жены наставительно заметил: «Если человек женится, он должен сам содержать семью». То, что жид или полужид ему, лейтенанту, осмелился такое сказать, вызвало в Еккельне приступ ненависти к евреям как таковым. Эта вражда, как будто вполне личная, сделалась общественным бедствием, когда Еккельна назначили главой полицейской службы на огромных завоеванных территориях.
Сделавшись фактически главным переводчиком на этом процессе, я хотел воспользоваться случаем и поговорить об интересующих меня вопросах с подсудимыми вне рамок официальных допросов. Я знал, что некоторые из них размещены в актерских уборных. Часовой меня туда не пускал. Я пошел к председателю суда и сказал: «Я историк и хотел бы поговорить с ними». Тот позвал коменданта, и я получил пропуск с отметкой, что имею право допуска к подсудимым. Среди последних были Еккельн, Павел и другие. Мы с ними спокойно обсуждали самые различные темы. Притом они охотно пускались в беседу. Когда я позднее рассказывал об этом, мне не верили. Но психолог, работавший на Нюрнбергском процессе, американец немецкого происхождения, подтвердил в своих воспоминаниях: люди в таких обстоятельствах не молчат. Помню, Еккельн в какой-то миг сжал руки до того, что костяшки пальцев побелели, и сказал: «Meine Herren, wir sind Offiziere!» Господа, мы же офицеры, нам надо держаться! Он понимал, что их ждет.
Процесс окончился, их повесили. Мне в связи с тем, что я как бы заменял трех переводчиков (одинаково свободно говорил по- латышски, по-немецки и по-русски), пришлось зачитывать приговор и переводить последнее слово приговоренных. Сказать, что это вызвало во мне какие-то особенные эмоции, не могу. Между прочим, в ту ночь, когда был оглашен приговор, публика, там находившаяся, – а это были не только коммунисты, там присутствовал, например, поэт Судрабкалнс и многие другие, – долго, долго аплодировала. В тот момент во многих ожила с новой силой былая ненависть к немецким угнетателям.
В 1992 году, когда я был в Берлине, меня разыскала продюсер Би-би-си Кэтрин Клей. Она говорила на хорошем немецком языке, но с английским акцентом. Рассказав, что она снимает фильм о Еккельне, она поинтересовалась, буду ли я в такое-то время в Риге. Я ответил – да. Хорошо, сказала Кэтрин, кстати, я вас познакомлю с дочерью Еккельна.
Так я встретился с Ренатой. Потом она приезжала ко мне в Бремен, и мы о многом переговорили. Нужно принять во внимание, что она – внебрачный ребенок. Родилась в 1942 году, отца никогда не видела. Но внешне, чисто физически она на него очень похожа. Рената – учительница, ее 102-летняя мать в настоящее время еще жива.
Главные эпизоды снимались в Риге, и мы со съемочной группой работали в местах, где когда-то проходил судебный процесс над военными преступниками. В здании Рижского латышского общества, в то время Дома офицеров, где проходил процесс, я рассказывал и показывал, кто где сидел, откуда кого выводили, как все происходило. У Ренаты слезы набежали на глаза, и она вышла из зала. Я последовал за ней со стаканом воды, стал успокаивать. Для меня принципиально важно: дочь не может отвечать за отца. Под конец мы пошли с ней вместе на площадь Победы, где приговоренных повесили и где теперь стоит памятник Победы. Проговорили с Ренатой весь день, она заикнулась даже о том, что мы могли бы встретиться с ее сводными братьями и сестрами, но из этого ничего не вышло.
[110] Сталин, по официальным сведениям, родился 21 декабря 1879 года, фактически же годом раньше.
[111] Romas pagrabs, элитный ресторан, располагался в цокольном этаже гостиницы Hotel de Rome.