Когда я во второй раз был в Бремене в качестве приглашенного профессора, университет снял для меня комнату в квартире профессора Новака. Оттуда я позвонил Ренате, она приехала, и мы вместе провели целый день. Она показала мне готовый фильм, который я до того не видел. Еккельн мог стать фигурантом настоящего фильма, но этот я бы таковым не назвал. Профессор Новак также посмотрел ленту, и мы дискутировали.
Рената рассказала мне, о чем отец писал ее матери. Например, о тех или иных жителях Остланда – gutes Rassenmaterial или schlechtes Rassenmaterial («хороший расовый материал», «плохой расовый материал»). От плохого расового материала, само собой, следовало избавляться. Еккельн рассказывал в письмах и о времени, когда был начальником телохранителей Гитлера; не со всеми в окружении фюрера он умел поладить.
Весной 1946 года, когда я еще был в армии, меня однажды вызвали в горком партии. Уже по дороге я встретил немало бывших коллег и знакомых, идущих туда же. Мне вдруг пришло в голову, что большинство из них латышским языком владеют лучше, чем русским. В горкоме нам объяснили, что во всех школах города завтра – день политинформации; мы должны убедиться в том, что она проводится на должном уровне, и дать краткое письменное заключение об увиденном. Точно не помню, в какую латышскую среднюю школу меня послали. Во всяком случае, она была в центре, не дальше улицы Матиса.
Учительница истории, проводившая политинформацию, была очень пожилой. При виде молодого лейтенанта, присланного из партийного комитета, на ее лице выступили красные пятна. Она сильно нервничала.
И тут началось… Чего только школьники не услышали! Де Голль – тайный коммунист, он приведет французскую Коммунистическую партию к победе. И вообще – нас ждет мировая революция, победа коммунизма неизбежна. И все в таком же духе. Притом, нужно признать, речь ее была сочной и выразительной.
Политинформация продлилась минут тридцать. Под конец в класс зашел недавно назначенный директор школы, которого я знал по армии. Он на фронте был ранен, и мы давно не виделись. Я сказал, что хотел бы поговорить с учительницей. Директор согласился: «Хорошо, я поприсутствую тоже». – «Нет, если ты будешь рядом, никакого разговора не получится». И он ушел.
Оставшись наедине с учительницей истории, я ей сказал доброжелательно: «Уважаемая госпожа, ваш рассказ был выдержан в оптимистическом духе, но позвольте заметить, что де Голль никакой не коммунист и никогда не допустит, чтобы к власти во Франции пришли коммунисты».
Она долго смотрела на меня и затем заговорила: «Господин лейтенант, сколько вам лет?» – «Я родился в 1920 году». – «А я в 1912 году сдала экзамен на право преподавать историю в средней школе. Вскоре – в 1912-м и 1913 году мы дважды прошли курсы, на которых нам объяснили, что и как рассказывать о нашем дорогом государе Николае Втором, что нам следует сказать ученикам о 300-летии династии Романовых. Между прочим, нам не забыли сказать, что у нашего императора есть два кузена – прусский кайзер Вильгельм Второй (и мы услышали неумеренные похвалы этому монарху) и английский король Георг Пятый; последний, правда, был упомянут через запятую, между прочим. А в 1914 году нам говорили уже какая дрянь Вильгельм Второй и сколь выдающаяся личность – правящий английский король. После этого в ходе войны для нас ежегодно проводили новые семинары. До осени 1916 года я послушно учила детей в духе верности царю. В феврале 1917 года все изменилось. На новых курсах нам преподали историю России с республиканской точки зрения, и я вела уроки в соответствии с новыми указаниями. А осенью пришли немцы, и мы узнали, до чего же плох был император Николай Второй и сколь светлый и мудрый правитель дан нам в лице германского кайзера. О Георге Пятом вообще больше не было речи. Потом Германия потерпела поражение, наши новые власти не успели разработать курсы для учителей и поведать о своем понимании истории, – в Риге появились красные стрелки. Большевики сумели быстро, за несколько месяцев дважды провести курсы для учителей с позиций классовой борьбы. Весной 1919 года Ригу освободили от большевиков, и затем до 1934 года для нас устраивали курсы ежегодно – некоторые нюансы менялись в зависимости от того, кто был министром просвещения, но преобладала, естественно, тема государственной независимости и национального патриотизма. Затем с осени 1940 до весны 1941 года я вернулась к большевистским установкам. Потом снова пришли немцы, курсы проводились трижды, требовалось превозносить Третий Рейх и фюрера. В этом году уже прошел один семинар. И наверняка скоро предстоят еще курсы, где нам все объяснят насчет де Голля, и я уже не буду рассказывать те глупости о нем, которые вы сегодня слышали».
«Многоуважаемая госпожа, я в восторге от вашего рассказа! – воскликнул я. – Он с удивительной наглядностью показал переменчивость исторической ситуации и роль и место учителя в происходящем!»
Эта старая учительница в необычайно концентрированном виде представила зависимость истории и историографии от политики. В тот раз я написал в горком партии, что политинформация прошла на уровне и меня полностью удовлетворила.
В последующие годы я несколько раз встречал эту учительницу в городе, иногда приглашал на чашку кофе, и мы говорили обо всем на свете. В последний раз мы виделись, когда для учителей устраивали курсы после XX съезда КПСС и разоблачения культа личности Сталина. Тогда она уже была на пенсии.
Разумеется, тут волей-неволей задаешься вопросом: можно ли вообще назвать историю наукой?
Возьмем древних греков. У них были музы. Муза истории – Клио. А мать Клио – Мнемозина, память, ведь без памяти истории быть не может. Я считаю – история так сильно зависит от политических и прочих обстоятельств, иной раз даже от моды, что стабильной быть не может. Есть, конечно, определенные, незыблемые факты, но с помощью только их историю не выстроишь. К тому же выясняются все новые обстоятельства, которые опять же можно рассматривать в том или ином ракурсе. И, кроме того, меняется самый наш взгляд на события прошлого и настоящего. Например, к 1939 году у нас был свой взгляд на события Первой мировой войны. Этот взгляд был довольно устойчив, историки потирали руки: у них есть факты, у них есть точка зрения, концепция, у них есть теория. Но тут начинается Вторая мировая война. Волей-неволей, если ты приступаешь в послевоенные годы к истории уже двух мировых войн, ты не можешь придерживаться выработанной в 1939 году концепции, тогдашнего взгляда на Первую мировую войну, не можешь игнорировать тот факт, что есть еще и Вторая мировая война. Перемены заставляют историков думать, пересматривать вчерашние выводы, считаться с новыми фактами. Это непрерывный труд. Если историки от него откажутся, если их заставят от него отказаться, истории попросту не станет.
Фактов очень много. Задача историка представить их интерпретацию, но может ли он быть совершенно объективным? Нет, не может. Может ли быть совершенно объективной оценка исторических обстоятельств? Нет. Информация все время пополняется, мы узнаем все больше о прошлом, о событиях и личностях, действовавших когда-то. Например, Андриевс Ниедра считал, что независимая Латвия рядом с Красной Россией – нелепость. Сегодня, зная события 1940 года и всё последующее, мы понимаем, что тут он был прав. Но разве это означает, что в 1919 году нам следовало бы встать на сторону Ниедры, а не Улманиса? Для патриота Латвии это вряд ли возможно. Мы вынуждены вживаться в психологию исследуемого времени, при этом зная о нем гораздо больше, чем люди, жившие, работавшие и сражавшиеся в ту эпоху.
Есть и другие аспекты. История – это в первую очередь опыт народа, народная память. Но она редко бывает подкреплена документами. При этом один документирует происходящее так, другой иначе. Еще одно: первоисточники обнаруживаются порой через десятилетия и даже через века, ибо архивы – неиссякаемый источник все новых находок. И есть также люди, заинтересованные в этой материи более или менее профессионально; они осознают историю и рассказывают, и пишут о ней. Можно сказать, каждый из них пишет свою историю. Им приходится считаться с народной памятью, но также и с теми установками, которые идут сверху, от тех, кто в данный момент у власти. К примеру, во времена Улманиса открылась целая линия исследований и обучения – древняя, догерманская Латвия. Францис Балодис и многие другие солидные историки читали лекции согласно этому государственному запросу, живописцы изображали сцены древних ритуалов, портреты латышских вождей – вирсайтисов, никем, разумеется, не виденных. Художник Либертс рисовал Ригу донемецкого периода с двухэтажными домами. То был госзаказ. Залы Рижского президентского замка переделали и украсили в псевдоисторическом духе, этой участи не избежала и университетская аула. В то время я работал в книжном антиквариате, куда заглядывали солидные латышские господа, и они не скрывали скепсиса: древняя Латвия? А вы забыли, как наши предки в междоусобицах убивали друг друга? Почему же тем проклятым фрицам удалось победить сравнительно легко? Что это за «Рига до немцев»? Если таковая существовала, должны были остаться зримые следы… И говорили это патриоты, интеллигенты, образованные люди. Так что был взгляд на историю, культивируемый государством, и был другой. Был скептицизм, причем отнюдь не коммунистов, а умеренной интеллигентной публики.
Я специально выбрал годы правления Улманиса, когда в народе в общем-то царило единомыслие и серьезных идеологических разногласий не наблюдалось.
И еще о народной памяти и отношении к истории. Ясно, что общество с течением времени тоже меняется. Меняется и его отношение к тем или иным событиям, явлениям. Например, к временам немецкого господства в Латвии.
Отношение латышей к немцам, немецким помещикам и пасторам на протяжении столетий было враждебным, временами даже крайне враждебным. При Улманисе больших изменений не произошло. Люди, учившиеся тогда в латышских школах, рассказывали мне: там учили, что латышская культура основана на народном творчестве и обычаях, и немцы никакой культуры сюда не принесли. В ходу были злые анекдоты о помещиках и пасторах, о бароне Бундулисе[112] и прочее в том же духе.
Примерно в 1960–1970 гг. я стал замечать, что в настроении общества происходят перемены. В этом смысле у меня были два весьма ярких переживания.
Первое: вместе с Вульфсонами я жил тогда в Закюмуйже, в доме Бривкалны у госпожи Клявини. Она когда-то окончила знаменитую школу домоводства в Кауцминде[113]. Когда в колхозе ждали важных гостей или готовились к празднику урожая, шли за помощью к ней, ибо госпожа Клявиня была гений: она лучше всех знала, сколько каких продуктов понадобится, как их готовить и как подавать на стол. Она походила на старую профессоршу, и устроители колхозных празднеств слушались ее беспрекословно, как школьники. Перед началом торжества госпожу Клявиню призывали проверить, все ли сделано как надо.
Там же проживала госпожа Друлле, занимавшаяся понемногу вязанием. Однажды на ее день рождения собралась местная аристократия: госпожа Клявиня с супругом, занимавшим какую-то должность в церкви, учитель на пенсии Целмс, летом всегда отдыхавший в Закюмуйже, и другие. Приглашены были и мы с Вульфсоном.
Весь вечер хозяева и гости рассказывали анекдоты о пасторах и баронах, но не злые, а вполне добродушные. Я сказал Целмсу: «Это совсем иная атмосфера, чем та, которую вы, господин учитель, помните наверняка лучше меня». Целмс отвечал: «Изменился взгляд самого народа, в его глубине. Пришло понимание, что времена «немецких господ» были вовсе не столь страшными, как их потом рисовали. Ну да, надо было работать на господском току, но еще хуже было потом работать на «старохозяина»-латыша, который должен был отдать долг за купленную землю и на что-то жить, и он нещадно эксплуатировал и себя, и свою семью, и работников. Так что крестьянину лучше было гнуть спину на барина, чем на своего брата-латыша». С отставным учителем можно было согласиться, мне самому пришлось говорить с такими сельскими работниками и слышать от них: «Не мог же я уйти с поля, пока хозяин вкалывает». Целмс дал мне также «Воспоминания изменника родины» Андриевса Ниедры – там автор упоминает о первом поколении крестьян- хозяев, купивших землю и буквально сломившихся под тяжестью непосильных выплат.
Целмс прозрачно намекнул, что во времена баронов при всей жесткости тогдашних порядков можно было видеть результаты вложенных усилий. Крестьянин знал, что участвует в создании неких ценностей. Не сказать, чтобы человек приходил в восторг от этого, но все же он не мог не видеть, что труд его не бессмыслен. «А в сегодняшнем колхозе или совхозе редко увидишь крестьянина, довольного своей работой и уверенного, что все делается по уму».
Второй эпизод. Звонит поэт и журналист Марис Чаклайс. Хочет спешно говорить со мной. Приезжает он ко мне на улицу Деглава, где я тогда жил. Четыре часа расспрашивает о балтийских немцах: и об элементарных вещах, и о более глубоких. «Понимаете, – говорит он мне, – я хочу понять этот период. Наш народ веками жил под немецким господством. Мы ведь развивались не только сами по себе – в известной мере нас формировала и немецкая система, хозяйственная, теологическая и так далее. Но люди этого не понимают. Они или хвалят, или проклинают. А надо разобраться!» Он это последнее слово произнес по-русски.
После этого ко мне обращались и еще многие, главным образом представители латышской интеллигенции, так как я к тому времени был уже известен своими статьями. Книга («Палитра лжи и правды») вышла позднее[114] и, похоже, вызвала не только интерес, но и желание глубже понять сущность истории, не только ее отдельные аспекты.
Но вернемся к 1945–1946 годам.
Началась демобилизация. Первыми увольняли женщин. Они на фронте были санитарками, радистками, связистками. На войне без них было не обойтись. Прощание в полках с боевыми подругами было необычайно сердечным. Конечно же, и водки не жалели. Помню, их задаривали – давали с собой все, что только возможно. Ведь вместе сражались, рисковали жизнью столько лет.
Параллельно происходили события, прямо не задевавшие нас, а потому по-настоящему и не увиденные: такие, как раскулачивание и прочее. Мы жили в городе, а все это творилось на селе.
В августе 1946 года меня демобилизовали. Было предложение послать меня в Военную академию – верные перспективы роста, интересная работа. Я владел одинаково хорошо русским, латышским и немецким языками, английский тоже еще не забыл. Но помнил и другое: я ведь сын эмигранта, родился во Флоренции. Это выяснят так или иначе. У меня еще в 1940 году были проблемы с местом рождения. Как-то вызвали в Комитет государственной безопасности – думали принять на работу. «Расскажите свою биографию». – «Я родился в 1920 году во Флоренции…» – «Что-о?!» Я продолжаю свой рассказ, но чувствую: интерес ко мне пропал (и слава Богу, скажу я). Заполнить анкету мне уже не предлагали. «Вы свободны». Я родился в фашистской Италии. То, что фашистской она стала через два года после моего рождения, значения не имело.
Но главное – предлагаемая карьера меня ничуть не привлекала. Поэтому я просто демобилизовался и поступил в университет. Правда, в свое время я не закончил ни среднюю школу, ни даже подготовительные курсы при университете, но хорошо помнил, как в самом начале войны, в 1941 году ректор Юргенс обещал: «Товарищи, кто из вас пойдет на фронт и останется живым, после войны независимо от всех экзаменов будет студентом Латвийского государственного университета». И теперь я действительно беспрепятственно был принят в число студентов, не предчувствуя, какие колдобины и рытвины ждут меня на пути к заветному диплому.
[112] Барон Бундулис – комический персонаж из одноименного романа Зейболту Екабса (1867–1924).
[113] В 20–30 годы XX века в Кауцминде, в бывшем поместье графа Палена (Ислицкая волость Бауского края) находилось учебное заведение, готовившее специалисток в сфере домоводства и сельского хозяйства. Позднее оно было преобразовано в Институт домоводства, переведенный в Ригу.
[114] Pēteris Krupņikovs. Melu un patiesības palete.Rīga, Zvaigzne, 1980.