На всю жизнь запомнился мне тот вечер. В номере той нашей знакомой я, крепко выпив, шагал, сам себе подавая команды и стараясь держать линию. Девушки были прекрасно образованы, мы обсуждали последние литературные новинки. Так странно было от армейской, интеллектуально довольно разреженной атмосферы вдруг перенестись в общество этих тонких, остроумных девушек. Пришедший от лесов и болот, я чувствовал себя почти варваром. В одну из девушек без памяти влюбился, думать мог только о ней. Не так давно узнал, что себе на горе она точно такое же впечатление произвела на одного английского офицера; начался роман, советские органы проявили бдительность, придрались к какому-то ее переводу, усмотрев там что-то антисоветское, и она загремела в Сибирь.
А я, впервые влюбившись до беспамятства, в следующие дни успел еще побывать в московских театрах на четырех спектаклях, сполна надышался Москвой, прежде чем вернуться к солдатским будням. Открыл дверь землянки. Кто-то из лейтенантов посмотрел на меня и сказал со смехом: «От этого теперь никакого толку – он влюбился!».
В июне 1943 года был разбомблен огромный Горьковский автозавод[94]. В нашей роте нашелся один рабочий этого завода, взявшийся раздобыть в Горьком бумагу и еще какой-то дефицит. Бумажный голод во время войны был колоссальный, и тем не менее нужно было составлять формальные учебные планы на каждый день и заполнять еще всякие документы. Никакая война не могла уничтожить советскую бюрократию.
Мы вдвоем выехали в Горький. Там я увидел свежие развалины. Но видел и проложенные через луг рельсы, вагоны с грузами, только что доставленными по Волге из Астрахани, и целые дивизии рабочих, уже трудившихся над восстановлением завода. В короткое время это было сделано – восстановлены разгромленные цеха, улучшена противовоздушная оборона. Немцы не раз повторяли попытки бомбить город, но прорваться к заводу им больше ни разу не удалось.
В Горьком я понял, что значит военная экономика, какое огромное количество людей ей требуется. Мы ходили по заводу, и мой спутник разговаривал с бывшими коллегами. Оказалось, завод втихую изготавливал «левую» продукцию: гвозди и снабжал ими те колхозы, которые с ним сотрудничали. Я спросил: «А что-нибудь другое у вас можно заказать?» – «Ну, Эйфелеву башню мы бы не осилили, но что попроще – делаем. И за это получаем то-се для рабочей столовой».
Сам Горький производил уже совсем иное впечатление, чем в 1941 году, когда я туда попал впервые. Это уже не был прифронтовой город с тогдашней растерянностью. Беспорядок сменился строгой дисциплиной, в городе ощущался бодрый настрой.
Резервного латышского пополнения не оставалось, а полк должен был вырасти до дивизии. И тогда в 1944 году к нам пришли в немалом числе русские 1926 года рождения, главным образом деревенские ребята. Это породило неизбежные проблемы. В сравнении с нами, рижанами, какими мы были в восемнадцать лет, они были до крайности инфантильны. Разговоры их сводились к тому, кого какая женщина постарше позвала, накормила, как посадила себе на колени, как поиграла с его «прибором». «А чего – и ей хорошо, и мне ничего!»
Их разговор я еще понимал, а вот когда они пели – не мог разобрать ни слова. Многие из них потом погибли в боях уже на территории Латвии, некоторые остались здесь, другие вернулись в родные края. Начальник штаба Бауманис звал их «карандашами», может быть, из-за малого роста и хлипкости. Идут, например, два солдатика, встречают майора Матисона и проходят мимо. Тот спрашивает: «Почему не приветствуете?» – «Дяденька, мы не видели твои погоны, больно ты большой!» Все они были какие-то недокормленные; уже их родители наголодались в годы гражданской войны. Помню, в 1940 году в Риге мы стояли с швейцарцем Роостом и смотрели на марширующую русскую роту. Он был антикоммунист и говорил с ухмылкой: «И это – русская армия? Посмотрел бы ты на русскую армию в Петербурге или хотя бы в Житомире в 1916–1917 году. Рослые, статные! Эти же людишки изуродованы. Они голодали в конце Первой мировой, в гражданскую войну, во время всех сталинских экспериментов. Смотреть стыдно!».
Вернемся в мой 323-й стрелковый полк, в котором я был заместителем командира роты. Во время маневров командир дивизии застал нашего ротного лейтенанта Эрмансона спящим и отстранил его от должности. Нужен был новый командир роты. Не знаю, кто ему порекомендовал меня. На новом месте Эрмансон в первом же бою получил пулю в лоб. До сего дня что-то меня гложет в связи с его смертью – никакой такой вины за собой я не знаю, но есть неприятное ощущение, что на его месте вполне мог быть я.
В июне 1944 года нас переформировали, притом без особых церемоний, и на базе Первого отдельного латышского стрелкового запасного полка создали 308-ю Латышскую дивизию, вошедшую в 130-й Латышский стрелковый корпус. Мы называли себя монгольской дивизией, потому что лошади в части были из Монголии, и возницы тоже. Командовал дивизией генерал-майор Дамбергс. В июле 1944 года мы оставили насиженное место, хозяйство, где протекала почти мирная жизнь: каждый здесь твердо знал свои обязанности, неожиданностей почти не было.
Сели в вагоны, в обход Москвы доехали до Наро-Фоминска. Там поступил приказ – срочно покинуть поезд, ожидался налет вражеской авиации. Я залюбовался тем, как четко действовал наш командир полка Озолс – он успевал везде; в один момент были выгружены из вагонов лошади, имущество, люди, роты построены – и марш, марш, дальше от опасности. Мы успели отойти километра на три от станции, когда услышали бомбовые разрывы. Наш состав, должно быть, успел уже отойти в сторону Москвы.
Начался пеший поход по ночам (днем мы отсыпались) через Освейский район Белоруссии в Латвию. На этом пути в солдатах, независимо от национальности, вспыхнула еще небывалая ненависть к врагу. Мы проходили через Ржев – город, где не осталось ни одного целого дома, выше первого этажа – только руины. Видели сожженные дотла бедные, убогие белорусские деревни, женщин, выходивших нам навстречу из леса, – когда спрашивали, кто сжег их деревню, в ответ слышалось: «Екельн, Екельн!». Там еще недавно свирепствовали карательные отряды, охотившиеся на партизан.
Фридрих Еккельн, которого латышский законник, адвокат и литератор Андрис Грутупс с нескрываемой симпатией описывает в книге «Эшафот», был начальником полиции СС в рейхскомиссариате Остланд, до этого под его командой расстреливали евреев и возможных врагов Рейха так называемые Einsatzgruppen. Еккельн лютовал в Белоруссии и в Украине. Один из предводителей нацистов в Латвии Крегер[95], также военный преступник, позднее на судебном процессе оправдывался – когда они вошли в украинское местечко и Еккельн приказал тут же на месте расстрелять «семьсот жидов», он расстрелял всего лишь триста человек. Крегер считал своей заслугой, что таким образом спас жизнь четырехсот евреев.
Мы тем женщинам, выходившим вместе с оголодавшими детьми из лесов, отдавали половину своей пайки, не смея смотреть им в глаза.
Не встретив вооруженного сопротивления, мы вошли в Асуне. Наши русские парнишки, завидев в окнах и перед домами цветы, я слышал, говорили друг другу: «Гляди, цветов-то!». Похоже, все это для них было в новинку.
Продвигаясь вперед, наконец-то схлестнулись с немцами. Боестолкновение, никакая не великая битва.
На подходе к Крустпилсу нас предупредили: это стратегически важный пункт, им надо овладеть, тогда мы получим контроль над Даугавой. Но когда мы вошли в Крустпилс[96], там не было ни одного немца. Они уже переправились через Даугаву, взорвали за собой мост и засели в Екабпилсе.
Итак, Крустпилс не пришлось завоевывать. Но там на реке есть небольшой островок, и командир батальона Эрглис, у которого я не был в подчинении, предложил мне вместе с Муцениексом занять его. Я отказался. Мне это казалось совершенно ненужным, – ясно было, что без подкрепления, одни мы Екабпилс не отвоюем. Считал и считаю, что жизни доверенных тебе солдат надо беречь, а потому без крайней нужды лишних движений не делать. Через два дня Эрглис получил довольно крупную награду, Муцениексу тоже достался орден Красного знамени. За что? За то, что они форсировали часть Даугавы. Но я не жалел, что не пошел с ними.
К слову, помню, один человек говорил мне: «Что вы за ветеран войны? Когда полковник Сокол[97], Герой Советского Союза, выходит в своем мундире, на котором места не осталось, чтобы пришпилить еще орден, когда он начинает: «Мы, ветераны Великой Отечественной войны…» – это да, ветеран, сразу видно. А вы…».
Много лет спустя, когда я работал в архиве в Потсдаме, ко мне подошла девушка и сказала: «Вас просят зайти, когда будете свободны, на чашечку кофе к заместителю директора». Я зашел, смотрю – немец примерно моих лет. Он меня спрашивает: «Вы воевали?» – «Воевал». – «Я тоже. Где вы были?» Я перечислил пункты своего пути, и когда дошел до Крустпилса, услышал: Wann waren Sie in Krustpils? Когда вы были в Крустпилсе? Точной даты не помню, но как раз перед тем, как мы вошли, был взорван мост. «Где вы стояли? Стреляли вы по Екабпилсу?» Я рассказал, как было. Dann waren Sie nicht wo der Insel? Так на том острове вы не были? – «Нет». Он констатировал, что мы стояли почти напротив друг друга. Наискосок. Das verdient ein Cognac! Это заслуживает рюмки коньяку!
Прошли еще годы. В 1986 году я был в Стокгольме. Там в университетском институте Балтии секретарем был эстонский инженер, уже на пенсии, Нереп, отвечавший за всякую технику. Он заговорил со мной: «Служили в армии?» – «Да». – «Где?» – «В Латышской дивизии». – «А я был в Эстонской дивизии». – «В какой?» – «Ну, я воевал на стороне немцев»[98]. Тут выяснилось, что и с ним в одно время мы были в Крустпилсе. И здесь тоже не обошлось без рюмки коньяка.
То, что мы воевали по разные стороны фронта, не означает непременной личной вражды. Когда во время народного Пробуждения – Атмоды – Вилис Круминьш пытался создать общество, которое объединило бы бывших красноармейцев и легионеров, я в него вступил, мне это казалось важным. Бо́льшая часть солдат была мобилизована, я встречался и говорил со многими, воевавшими и по ту, и по другую сторону. Военная машина вбирает в себя, не спрашивая, кто ты, с кем ты хочешь быть.
Читая и много думая о событиях Второй мировой войны, я понял, что расовая теория Гитлера по существу предопределила его поражение. Когда он оккупировал Латвию, Литву и Эстонию, людей трясло от ненависти к советской власти из-за только что проведенной депортации. За один единственный год эта власть полностью промотала тот резерв симпатии, который был у многих жителей Балтии к русским, особенно в сравнении с давними угнетателями этих народов – немцами. И вдруг, неожиданно для самих латышей, немцы выступили в качестве их освободителей. Однажды я был в командировке вместе с доцентом Розе, при Улманисе он преподавал в университете. Он мне рассказывал: «Мой отец был офицером в латышском стрелковом батальоне, дважды ранен в боях с проклятой немчурой. В нашей семье немец был фигура зловещая, к тому же не нравилось высокомерие этих господ, смотревших на нас сверху вниз. Но в 1941 году, когда отец уже умер, мы с мамой и теткой, муж которой погиб от руки немцев, с розами в руках встречали солдат Германии».
Если бы Гитлер в момент вступления его войск в страны Балтии сумел оценить и использовать эту ситуацию, если бы сразу объявил набор добровольцев – а людей, готовых помочь вермахту, тогда было много, если бы не настаивал на том, что лишь чистокровный немец вправе носить форму и боевое оружие, многое могло бы пойти иначе. Разумеется, расстреливать жидов, участвовать в карательных экспедициях в Украине и Белоруссии – это могли и неарийцы. Местных жителей не считали солдатами, им была уготована участь полицаев и карателей. Рассказывали – подполковник Латвийской армии обратился к генералу вермахта: он готов воевать против большевиков; то был образованный офицер, окончивший военную академию во Франции. Немец ответил ему – ладно, я готов взять вас, скажем, возницей на трассу. Такое сказать кадровому офицеру!
Балтийские республики, которые и в СССР сохраняли пусть ущербную, сомнительную, но форму государственности, Гитлер назвал просто Остландом, а чтобы балтийцы не слишком возомнили о себе, включил в этот самый Остланд еще и Белоруссию – землю, до этого поставлявшую в страны Балтии исключительно чернорабочих. Геббельс, один день проведший в Вильнюсе, заявил: «Мы освобождали эти мелкие страны вовсе не для того, чтобы они действовали по своей воле». Гитлер проиграл войну во многом из-за своей расовой одержимости.
Уже на следующий день мы были у реки Айвиексте. В том месте на одной стороне реки были луга, которые полностью заливало весной. Но в 1944 году лето было очень сухим. Мы получили приказ ночью устроиться в густом кустарнике, затаиться и ждать весь день, не выдавая себя ничем, даже если немцы начнут бомбить. Вечером, с наступлением темноты попробуем форсировать Айвиексте (на другом берегу были немцы). Положение наше было не из легких. Мы ждем, как приказано, – метрах в двухстах от нас взрывается снаряд. Следующий падает ближе – сто пятьдесят метров, сто. Немецкий артиллерист действовал методично, подбираясь к нам. Вот взрыв прогремел почти рядом, в пятидесяти метрах. Ну все, нам крышка, подумал я. Но немец почему-то двинулся назад – взрыв в ста метрах, в ста пятидесяти от нас… Повезло. Отделались нервным напряжением.
В войну в частях советской армии нередко царила неразбериха, близкая к хаосу, но Айвиексте мы успешно форсировали[99] и дальше с боями двинулись к Виеталве. Там, в Виеталве начались уже серьезные бои. Рядом со мной очутился не слишком близкий, но знакомый из Риги. Я выкопал себе небольшое укрытие – не совсем такое, как требовалось по инструкции, но так, чтобы оно все-таки защищало хоть сколько-то, – совсем близко свистело и ухало. Тот рижанин сказал: «Ну, нет! Я в землю не полезу!» – и укрылся по соседству в сенном сарае. Мина попала в сарай и разнесла его на куски.
Там же, в Виеталве был еще один эпизод. Я зарылся в землю рядом с капитаном Плуме, заместителем командира батальона. Надо было переждать – немецкая артиллерия била по Виеталвской церкви, подозревая, что на колокольне сидит наш наблюдатель. Так оно и было – там находился Янис Розе, он корректировал огонь наших орудий. Плуме вдруг сказал: «Знаете, лейтенант, происходящее сейчас – для меня очень большое событие. Мы приближаемся к Риге… И до Риги я бы хотел дойти». Я спросил: «Товарищ капитан, а когда вы ушли из Риги?» – «22 мая 1919 года». Я тут же вспомнил фон Бёттихера, учителя математики в Немецкой школе, который, по его рассказам, с ландесвером 22 мая вошел в Ригу. «Как это было?» – спросил я капитана Плуме. И он рассказал: «Я был красным курсантом. Нам сказали, что ожидается наступление немцев по большому Любекскому мосту. Нас подняли по тревоге, посадили в машины, мы с двумя пулеметами ехали по улице Карля, доехали до Даугавы, а там перед нами был ландесвер, и немецкий пулемет уже строчил по нам».
Боже, это ведь был тот самый пулеметчик, о котором столько раз рассказывал фон Бёттихер! Плуме и его товарищи увидели, что немцы заняли выгодную позицию и без подмоги не обойтись. Курсанты пошли за подмогой, но в городе уже началась паника, и красные бежали из Риги. Так вышло, что давние события у Любекского моста я теперь знал в изложении их участников и с одной, и с другой стороны. Для меня это всегда было важно.
Плуме дошел до Риги, и после войны время от времени нам с ним случалось где-то в городе свидеться, опрокинуть стаканчик. Ему нравилось беседовать со мной.
[94] Горьковский автомобильный завод (сокращенно ГАЗ) основан в 1932 году; автомобиль ГАЗ там производили по лицензии заводов Форда. В годы войны завод целиком переключился на производство военной техники. Пострадал от сильнейшей бомбежки в июне 1943 года.
[95] Имеется в виду лидер национал-социалистской организации балтийских немцев в Латвии Bewegung («Движение») адвокат Эрхард Крегер. В июне-ноябре 1941 года он возглавлял расстрельную команду, убивавшую евреев и враждебных гитлеровской Германии лиц. За участие в уничтожении евреев в Западной Украине в 1941 году он был приговорен судом в Тюбингене в 1969 году к 3 годам и 4 месяцам заключения.
[96] В Крустпилс части советских войск вошли 8 августа. 9 августа, форсировав Даугаву, Красная Армия заняла Екабпилс.
[97] Возможно, здесь речь о маршале Советского Союза Сергее Соколове.
[98] Имеется в виду 20-я (Эстонская) дивизия Waffen SS.
[99] Советские части форсировали реку Айвиексте 10 августа 1944 года.