Я привел их к себе в группу, усадил. Ротный отозвал меня. «Слушай, я же тебе сказал – бери здоровых и сильных. Зачем тебе эти доходяги?» – «Знаете, товарищ старший лейтенант, вы теперь можете освободить политрука, парторга и комсорга – пока эти двое у нас в роте, политпросвещение на высоте». – «Как так?» – «Они были у немцев в плену». Командир подумал и сказал: «Что ж, хорошая мысль. Ладно, бери их!» И мы этих двоих буквально притащили в роту, одного из них надо было поддерживать, другого слегка подталкивать. На работы их не посылали. Их делом было топить землянки, сушить портянки и все такое. Понемногу они начали рассказывать о пережитом. Им в качестве питания давали кубики каких-то концентратов, гречки или что-то вроде, толщиной примерно в два сантиметра. Концентрат надо было разбавлять и варить, но ни о какой варке не было и речи. Пленные добавляли снег, но потом выпало несколько дней бесснежных, снег оставался только возле проволочного ограждения, но к нему запрещалось подходить ближе, чем на десять метров. Где эта десятиметровая линия начиналась и кончалась, никто не мог сказать. Концентрат вообще без жидкости есть было невозможно. Пленные по ночам пытались добраться до ограды, охрана стреляла без предупреждения. Каждый день люди погибали.
Ужасы, о которых рассказывали эти люди, были частью гигантской трагедии. В первый год войны в плен попали четыре миллиона солдат, и около трех миллионов умерли в тех лагерях.
В конце концов мне и Борису Либману надоело в 107-м полку, мы хотели попасть на фронт. Но каждый раз, когда на плацу выстраивали роту и вызывали тех, кто отправится на передовую, кого-то неизменно оставляли. Не брали тех, кто служил в румынской армии, среди остающихся были два польских еврея, бежавших из Польши в Эстонию, были латыши и эстонцы, а также российские финны – они не владели своим языком, но фамилии у них были финские. Всех этих людей, а также нас, двух евреев, на фронт не пускали.
Наконец, нас все же откомандировали в Латышскую дивизию. Мы покидали 107-й резервный полк, и ротный командир Русанов, русский с Поволжья, вечный студент из Ленинграда, веселый человек, заглянув в наши красноармейские книжки, присвистнул: «Вот ерунда! Вы оба – лучшие командиры отделения! И из-за какой-то чепухи, из-за того, что вас угораздило где-то не там родиться, вам не дают сержантского звания! Этого я не могу допустить!». И вписал каждому из нас в книжку: сержант.
Так мы с честно заслуженными фальшивыми документами попали в латышское подразделение – я в восьмую, мой друг – в другую роту. Мне, правда, не повезло. Тамошний офицер оказался последней дрянью. Он ухитрялся грабить своих солдат, хотя, казалось бы, что у них можно отнять! Пользовался отдаленностью нашей роты от начальства. Годы спустя меня включили в комиссию, посланную проверить жалобы на него. Мы провели всестороннюю проверку, и его с позором отстранили от должности. Этот человек посмотрел на меня и прошипел сквозь зубы: «Жидовская месть!».
К моменту нашего появления в латышском полку был назначен новый командир, Ганс Шпонберг. Я даже не знаю, кто там был до него. Оказалось, Шпонберг – немец. Рабочий из Риги, Kleindeutscher, то есть мелкий немец, недонемец. Крестьян, людей рабочих профессий балтийские немцы как бы не признавали своими, «балтийцами» вплоть до 1905 года. Шпонберг родился в 1896 году, так что был старше меня на 24 года, уже седоголовый. Когда в Первую мировую войну все его друзья подались в стрелковые батальоны, пошел и он и позднее стал красным стрелком. С 1937 года томился в советских лагерях, после нападения гитлеровцев переведен в активный запас и вот назначен командиром полка. Россия – страна, в которой подобные чудеса почти норма.
Вообще этот запасной полк заслуживал бы отдельного исследования. Сюда попали многие латыши из Латвии и очень много старых стрелков, участников гражданской войны. Они нам казались старыми, но иные даже учились на курсах младшего командного состава. Я помню двух таких. Они рассказывали о кавалерии царских времен, о том, как раньше проходило обучение. Были еще латыши – колонисты, жившие в России с семидесятых-восьмидесятых годов XIX века, были те, кто остался в Советской России после 1919 года, некоторые более поздние эмигранты, уцелевшие во время репрессий 1937 года. Будучи командиром взвода, я изучал личные дела вновь прибывших. Мое внимание привлек, например, некий Балиньш. Член партии с 1918 года, исключен в 1937 году «за пропаганду Бухаринских взглядов», восстановлен в партии в 1940 году. Я с ним подробно беседовал. Он очень удивлялся тому, что я так пристально интересуюсь биографиями солдат. Человек оказался заядлым коммунистом. Ввиду почтенного возраста ему поручили обязанности как бы ротного почтальона. Позднее в Риге Балиньш написал воспоминания, и один коллега с нашей кафедры, читавший их, мне сказал: «Он там о вас отзывается как о хорошем офицере».
В Латышском полку были широко представлены и другие национальности. Появлялось все больше русских из России, латгальских поляков. Где-то году в 1943-м поляков и всех, кто знал польский язык, вдруг отозвали из полка, отослали куда-то. Вскоре мы узнали, что они попали в новую польскую дивизию, потом армию. Создать ее решили после того, как Первая польская дивизия через Иран проследовала в Италию, где сражалась позже у Monte Kassino[91]. О Польше рассказывали – только ее оккупируют, скажем, в 1795-м или каком другом году, – тут же образуется польское подполье и польское войско заграницей. Такая традиция.
Позднее в полку прибавилось и евреев – из России мало, а вот из Латвии все больше. Они просто кожей чувствовали, что Сталин, каков он ни на есть, все же лучше Гитлера, поэтому уходили в восточном направлении. Были и евреи из довоенных сионистских военизированных организаций, они-то и оказались лучшими офицерами. Мне кажется, среди них был и Пастернак, считавшийся первым из ротных, а потом и батальонных командиров. Когда решали, какому подразделению доверить честь первым вступить на землю Латвии, командир корпуса Бранткалнс сказал: «Конечно же, батальону Пастернака!».
Так что состав полка был пестрым. Если держать глаза и уши открытыми, можно было услышать рассказы о самых невероятных биографиях. Например, был такой Линде. Его отец был начальником железнодорожной связи в красном Китае. И Линде, и его отца в России арестовали. Он показывал нам длинный шрам на голове – получил ранение, когда в кабинете следователя бросил наземь чернильницу. Позднее он оказался на фронте, и там был такой случай. В чистом поле стоял брошенный танк, все танкисты убиты. Ночью, когда немцы пошли в атаку, Линде забрался в танк и неожиданно обстрелял нападавших. Никто этого не ждал. Немцы считали этот танк мертвым, списанным. Линде получил за этот бой орден Ленина. Представляли на Героя Советского Союза, но из-за особенностей биографии золотой звезды ему не полагалось. Надо сказать, он позволял себе открыто говорить о 1937 годе.
Наш полк заметно выделялся среди других. Например, у нас было лучшее хозяйство в Московском военном округе, со своим огородом и садом.
Однажды совершенно неожиданно меня вызвали командир полка Шпонберг и комиссар Мейя. Комиссар сказал: «Лейтенант Крупников, вы ведь историк?» – «Так точно. В университет поступить до войны не успел, но – да, историк». – «Скажите, кого в британской колониальной армии предпочтительно назначали командирами национальных подразделений?» – «Ирландцев или шотландцев, англичане тут не годились, считалось, что они по-настоящему не понимают, как нужно обходиться с представителями малых народов». Шпонберг воскликнул: «Мы не ошиблись! Он поддержал мое решение на все сто!».
«Короче, лейтенант, слушайте. В полк из-за чьей-то ошибки присылают пятьдесят узбеков и казахов. Мы хотели их распределить по всем ротам, но потом решили взять на вооружение английский опыт. Командиром над ними не поставим русского, он их не поймет, латыш тоже не годится, латыши у нас тут и без того доминируют. Поставим вас. Сдавайте свой взвод и встречайте пополнение».
Привезли узбеков и казахов, я их построил по ранжиру, разделил на две команды, с каждым немного поговорил. Помощниками командира назначил сержанта Мосашейкова, студента-филолога из Ташкентского университета, – правда, не скажу, чтобы он мне понравился, – и казаха Дениваева, этот успел три года прослужить в кавалерии и отличался безупречной кавалерийской, солдатской выправкой.
На другой день оба, Мосашейков и Дениваев, пришли ко мне. «Товарищ лейтенант, вы нас построили и разделили по росту. А мы просим переделить – на узбеков и казахов. Потому что…» И оба начали смеяться. Дениваев сказал: «Понимаете, не люблю я узбеков…» А Мосашейков: «Мне казахи, можно сказать, безразличны, а все-таки лучше уж как-нибудь без них».
Что ж. Их желание мне показалось по-своему справедливым. Я разделил их по национальностям. Языки у них различные, например, спать – джат и ят, бегом – жилдам и рилдам. В этом духе. Мы разучили с узбеками узбекскую, с казахами казахскую песню, дело пошло на лад.
Через три или четыре дня я пошел проверить, как проходит санитарный осмотр. Офицер должен был проводить такую проверку дважды в неделю. У одного молодого казаха вижу – синяки по всему телу. Я отозвал его в сторону, спрашиваю: «Что это за синяки?» – «Я ночью упал с нар». Ну ладно. Через неделю он снова в синяках, снизу – старые, сверху совсем свежие. Ясно, что его избивают.
Вызвал Дениваева, тот принимает безупречную стойку, отдает честь. Спрашиваю, почему его солдат избит. Дениваев молчит. Спрашиваю еще раз. Он, опять же вытянувшись и глядя мне прямо в глаза, говорит: «Товарищ лейтенант, это не ваше дело». У меня глаза на лоб. «Как? Я командир взвода, это как раз мое дело!» – «Нет! Он ворует! Казахи не воры. По крайней мере, казах у казаха не крадет. А он крадет. И больше он красть не будет».
Я решил не вмешиваться – понял, что тут задеты древние родовые законы. И они правы – солдат почти ничего не имеет, и из этого немногого красть… Я сказал: «Хорошо, разбирайтесь с ним сами, но дальше это не может продолжаться». То есть я не вовсе отступил, сохранил позицию, но фактически я их понимал. Пожал Дениваеву руку и сказал: «Значит, договорились, вы с ним повнимательней!» – «Товарищ лейтенант, с ним все будет в полном ажуре!»
Через неделю – новых синяков нет, старые заживают. Спросил Дениваева – как, солдат ваши университеты прошел? «Прошел, прошел!»
Еще был в моем взводе придурковатый тип, настоящее несчастье. Совсем тупой. Он даже мочился на линии. Перед казармой есть эта невидимая черта, там нельзя выбросить окурок и т. д. – не знаю, может быть, тут пережиток какого-нибудь средневекового обычая. Наш ротный кричал на этого солдата, при этом коверкая русские слова – ему казалось, что ломаный язык русский солдат лучше поймет. Но нет – тот смотрит пустыми глазами, ничего не понимает. Тупой. Его нельзя брать на учения, он сидит в казарме, поручают ему только самые примитивные дела: вот здесь копай, вот здесь остановись. Так и так проку от него мало.
Но вот его включили в маршевую роту, то есть посылают на фронт, и я его сопровождаю. В одном месте, километрах в четырехстах от Москвы, стоит противотанковый еж, сложенный из рельсов. От самых мощных танков такой не защитит, но в других случаях может быть полезен. Иду с нашим неотесанным солдатом, и он вдруг говорит: «Железо. Куда его потом девать? Придется плавить, варить». Я вздрогнул. «Вы что же, понимаете по-русски?» – «Ну, если кончаешь русскую школу, надо понимать». Так он, изображая из себя Швейка[92], всех обвел вокруг пальца.
Еще случай. Иду со своими казахами и узбеками первый раз на стрельбище. Офицер, дающий солдатам последние инструкции перед стрельбой, не должен на них кричать, не должен терять самообладание. Я объяснял, как надо целиться, чтобы пуля попала в лицо. Текст наставления знаю наизусть. Все сказал, следует вопрос: «Товарищ командир, куда стрелять?» Начинаю объяснять все сначала. И слышу снова: «Командир, куда стрелять?» Смеются они надо мной, что ли? Оказалось, солдаты хотели знать, в какой глаз целиться, они охотники, у них в стрельбе другой уровень точности.
Такое вот было в моей жизни казахско-узбекское приключение. Признаюсь: казахи мне были как-то ближе, симпатичнее узбеков. Вообще же я соприкоснулся с миром, которого не знал ни до, ни после этого, и это многое мне дало.
В 1944 году у меня было еще одно приключение. Уже не помню, за что, но меня наградили – дали путевку в дом отдыха Латышской дивизии под Москвой. И назначили руководителем группы из шести солдат, получивших такие же путевки. Стоим на станции. Поезда останавливаются на минуту, но двери вагонов не открывают. Уже вечереет. Я сказал: «Парни, согласны вы ехать на подножке, упершись локтями в дверные поручни? Но учтите – если кто-то свалится, я пойду под трибунал!». Так мы добрались до Москвы. Только потом я осознал, насколько же был легкомысленным. Но в чрезвычайных обстоятельствах приходилось и действовать чрезвычайно.
В доме отдыха порядок был такой: ты мог позавтракать, уехать в Москву и, вернувшись поздно вечером, получить свой обед и ужин: твоя пайка ждала тебя в целости и сохранности.
В Москве я пережил неповторимые дни. Во-первых, помог воссоединиться братьям Либманам. Один из них был тяжело ранен под Москвой и потом, хотя ни в чем не провинился, оказался в стройбате. Его брат, тоже получивший серьезное ранение, восстанавливал силы у родителей приятеля где-то на Урале. О судьбе и местонахождении друг друга они ничего не знали. Я поддерживал связь с тем из братьев, который в это время был на Урале, второго же считал погибшим. Но к нам в полк в гости приехал один мой товарищ, москвич, и между прочим сказал: «Привет тебе от Миши Либмана, он теперь учится в Москве». Я записал адрес и через полковой телеграф связался с обоими братьями.
И вот мы встретились в Москве – все трое. Счастливые, шагаем по городу. Между тем, в Москве царил жесткий порядок: если фронтовик не заметил и не поприветствовал старшего по званию, его забирал патруль и до вечера его муштровали на плацу. Я, оказавшись на Красной площади, засмотрелся на Кремль, на собор Василия Блаженного и не заметил проходящего мимо капитана. Тут же подошел патрульный офицер: «Вы не отдали честь старшему по званию, пройдемте с нами!». Мои оправдания: «Я только что с фронта. И еще не знаю, где буду ночевать» получили отпор: «Ничего, найдешь! В Москве бабенок хватает!». И следующие три часа я по команде лыбящегося вовсю офицера-якута занимался шагистикой.
Встреча с Либманами пробудила столько детских воспоминаний… Посольство Великобритании в Москве издавало тогда журнал «Британский союзник»[93]. С советской стороны там работали три девушки, одна из них – сестра нашего одноклассника. Она пригласила нашу троицу в гости. Это значило, что мужчины отвечают за напитки.
Девушка жила в самой роскошной московской гостинице «Метрополь». Я спустился в вестибюль – просто взглянуть на тамошнюю публику. Элегантные дамы, иностранцы, английские, французские и американские офицеры. Я присел за столик, рядом беседовали две дамы. «Когда принимает твой парикмахер?» – «А твоя маникюрша?» Это все для меня звучало китайской грамотой. Война! А они… И тут в дверях появился советский офицер, чеченец, одетый в бурку. Широкие плечи, рост под метр девяносто, глаза горят. Дамы- иностранки так и пожирали глазами это не рядовое этнографическое явление.
[91] Битва под Монте-Кассино – длившееся почти полгода сражение, в результате которого союзные войска прорвали линию немецких укреплений, известную как «линия Густава», и овладели Римом.
[92] Швейк – сатирический персонаж романа чешского писателя Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны», комиссованный из армии по «слабоумию».
[93] «Британский союзник» – еженедельное издание министерства информации Великобритании для Советского Союза, выходило с 1942 по 1949 год.