Похожая истерия наблюдалась и в окружении Гитлера, в Германии было полно его обожательниц. Философ Герберт Спенсер, описывая это явление, пытался даже попутно обосновать свое убеждение в том, что женщинам не следует давать право голоса на выборах. Во-первых, они более эмоциональны, чем мужчины, и руководствуются скорее чувством, чем разумом. Во-вторых, в каждой женщине бьется материнское сердце, их симпатии будут отданы скорее болезненному и слабому, чем сильному и здоровому. И в-третьих, женщины охотно покоряются власти, а потому первыми побегут приветствовать любого диктатора. И в Германии выступления Гитлера сопровождались массовой истерией, припадками, можно сказать, коллективного слабоумия.
В Вологде подали большой состав. Женщины с детьми набились в пассажирские вагоны, мы ехали в вагонах для перевозки скота – «телятниках». На станциях нас кормили. В вагонах сложилась своя, почти беззаботная жизнь – в конце концов, пока что мы были в безопасности, а дальнейшего не знал никто. Однажды мы проснулись ночью. Стояли на станции Оричи. Наш вагон отцепили от состава. Здесь мы узнали, что немцы взяли Минск[82]. Нас разделили на группы, которым предстояло работать в разных колхозах. Мы настояли на том, чтобы остаться всем вместе. И тогда нас поставили разбирать на кирпичи какое-то здание – кирпич срочно понадобился для строительства военного завода в Стрижах.
Работали пять недель. Вилциньш и Приеде сумели организовать и часы досуга. Рейхманис окончил в Риге актерские курсы Зелтматиса[83], он составил хор. Образовался и драматический кружок – латыши не только крестьяне, но и завзятые театралы. Я взялся руководить историческим кружком; были у нас там и кружки по изучению русского и латышского языков. Некоторые из русских рижан плохо говорили по-латышски, поэтому Эйпурс, перед войной редактор какого-то издания, занимался с ними латышским языком. Жизнь протекала в строгих рамках, у нас была работа, простая еда – каша, немного постного масла. Мы, привычные к сливочному маслу, подсолнечное не жаловали. Один российский латыш, увидев это, засмеялся: «Вот и мы, помню, в 1915 году воротили нос от постного масла. А к семнадцатому году подметали подчистую все, что дадут!». Еще иногда мы получали на обед какую-то мелкую рыбешку вкупе с объяснением, что рыбка эта – кладезь полезных веществ.
Вспоминали Ригу, и что же именно? Рестораны. Кто что ел. Говорили о шницелях «величиной с клозетную крышку», о роскошных бифштексах. Многие читали «Охотников за невестами» и теперь припоминали смачные описания пиршеств из этой книги.
С другой стороны, интенсивной была и наша интеллектуальная жизнь. Из Ленинграда были эвакуированы в Кировскую область детские сады и другие детские учреждения. Мы решили дать для ленинградцев латышский концерт. Начали с моего сообщения об истории Латвии, потом были латышские песни, отрывок из пьесы Блауманиса, специально мной переведенный для этого случая. Дамы, работницы детских учреждений, были истинными ленинградками – людьми высокой культуры, Латвия их интересовала, у некоторых были знакомые латыши, «пропавшие куда-то» в 1937 году[84]. Между прочим, мы жили в пятидесяти километрах от Кирова, и Вилциньш напомнил нам, что это ведь та самая Вятка, в которую был сослан Райнис. Рейхманис декламировал стихи Райниса, написанные на вятской земле[85], – про то, что там, вдали, за лесами и лугами спит Латвия.
Когда из Кирова пришло известие, что там формируется Латышская дивизия[86], все мы, за исключением только двоих, в нее записались. Нам заплатили за выполненную работу довольно приличную сумму. Но большую часть заработанного мы отдали тем, кому деньги были нужнее, – среди нас были и женщины с малыми детьми.
Мы отправились в Киров, где нас встретили представители Латвийского правительства. После чего деньги, которые у нас оставались, были пропиты в новом ресторане, открывшемся тогда в Кирове. Некоторые из нас совсем недурно пели, так что в конце концов все посетители ресторана сгрудились вокруг и подпевали.
Из Кирова наш путь лежал в Горький, в тамошнем военкомате нам выдали документы, удостоверяющие, что мы направлены в Латышскую дивизию. Нас принял начальник штаба дивизии Ольгерт Кинцис, поговорил с каждым из новобранцев. Заканчивая беседу со мной, он сказал: «Знаете, мы вас пошлем в редакцию». Я возразил: «Нет, я не хочу в редакцию!». – «Чего же вы хотите? Могу послать в строй, рядовым солдатом». – «Хорошо». – «В какой полк вы хотите?» – «В тот, где мои друзья». Кинцис сказал: «В таком случае походите, выясните, где они, ваши друзья, и потом сообщите мне».
Но когда я вернулся, на месте Кинциса уже был какой-то другой полковник. Я только заикнулся о том, что хотел бы попасть в 191-й полк, как он, не слыша и не слушая меня, скомандовал: «Этого в 92-й». Я пытался возражать, но полковник послал мне такой взгляд, что я понял: умнее будет помолчать. Оказалось, это командир дивизии[87].
Так я попал в 92-й полк, в третью роту первого батальона. Командиром полка временно был назначен Фридрихсон, личность неординарная. Офицер в царской, затем в Красной Армии, вернувшись на родину, он стал офицером кавалерийского полка в Латвийской армии. Видный собою, рослый, идеальный кавалерист. В Латвии его, однако, арестовали за шпионаж в пользу Советского Союза, он сидел в тюрьме. Айна Деглава мне рассказывала, что однажды, навещая в тюрьме мужа, встретила там в коридоре Фридрихсона. На ногах у него были какие-то деревянные башмаки, но он умудрился щелкнуть деревянными каблуками и поклонился ей, выправка кавалериста ему не изменила. И на нас этот старый вояка, с которым потом у нас случались разговоры по душам, произвел неизгладимое впечатление.
В роте немедленно началось обучение. Наука была простая, но не обошлось без сложностей. Нам выдали вместо носков портянки, а никто не знал, как ими пользоваться. Появились потертости, волдыри. На одном переходе мне нужно было нести запчасти для пулемета, не только тяжелые, но и плохо упакованные. Я шел, шел и чувствовал уже, что вот-вот сдамся, брошу все. Но бросить не позволяло самолюбие. Я тащил эти железяки, и по лицу моему катились слезы. К концу казалось, что я потеряю сознание. Командир взвода латгалец Антонов стоял, пропуская солдат мимо себя. Увидев меня, он выхватил мою ношу, бросил на подводу, ехавшую тут же, и громко чертыхнулся.
Позднее я сам стал сержантом, потом лейтенантом, командовал взводом и ротой. И могу сказать: Антонов научил меня всматриваться в лица солдат. В тот вечер, возвратясь в нашу палатку, я спросил Антонова – что он во мне увидел. «А ничего! Увидел, что эту штуковину надо у тебя отобрать». Очень просто. Он не хотел обсуждать эту тему. Но спасибо ему, вовремя заметил мои мучения.
Со временем мы научились многому. Скажем, переход в двадцать-тридцать километров стал делом не то чтобы легким, но достаточно нормальным, привычным. Однако те десять километров в портянках, неумело и неправильно накрученных на ноги, были истинной пыткой.
Однажды я дежурил на кухне, а через несколько дней после этого весь пожелтел и серьезно заболел. У меня был друг Коля Милевский, рабочий парень из Риги, он трогательно обо мне заботился, отпаивал горячим чаем, менял мою пайку на белый хлеб (для обозначения порции еды на фронте мы пользовались всегда этим словом, пришедшим вообще-то из тюремного жаргона России и Латвии).
Было начало октября, в тех краях уже наступили настоящие холода. Мы с Колей спали в палатке под одним одеялом, купленным на последние деньги. С ним было интересно. Коля признался мне, что он ярый антисемит. Когда мы услышали о том, что произошло в Риге во время Холокоста, он сказал: «Господи боже, может быть, я бы тоже в этом участвовал! Но теперь, когда я познакомился с вами (в полку было довольно много солдат-евреев), вижу – вы абсолютно нормальные люди! И ты самый клевый кореш из всех, виденных в жизни! Почему у меня раньше была эта вражда, сам не понимаю». И мне было нелегко понять то, чего не понимал в себе теперь мой друг.
Санитарная часть была в полку не на высоте, и я понемногу терял силы. Когда меня увидел врач, решение последовало немедленно – сейчас же в госпиталь!
8 октября нас, болящих, разместили в двух грузовиках и повезли в Горький. Поездка была ужасной – нестерпимый холод плюс сильный ветер. В первом госпитале нас отказались принять, он был переполнен. Под Москвой шли яростные бои, и в Горький приходили один за другим санитарные поезда. Отказались нас принять и во втором госпитале, в третьем, в четвертом… Я сказал фельдшеру: «Знаете что – выгрузите нас у следующего госпиталя, хорошенько постучите в дверь – так, чтобы открыли, и уезжайте». Так он и сделал.
Это был госпиталь № 2792, должно быть, областная больница, через много лет там лежал академик Сахаров. Короче говоря, открылась дверь, мест нет, но сказать об этом некому – только тяжелобольные, которые и двигаться-то самостоятельно не могут. Нас внесли в помещение и кое-как разместили. Мы увидели, что госпиталь и впрямь переполнен. Пожилая русская женщина мыла меня и плакала – вид у меня, верно, был тот еще. Дали суп. Я съел, попросил добавки. Потом заснул и спал тридцать шесть часов подряд.
Началась госпитальная жизнь. В целом обыкновенная, но меня ждал и неприятный сюрприз. Человек, лежавший на соседней койке, спросил: «Ты откуда, браток?» – «Из Риги». Сосед буквально переменился в лице и начал ругаться: «А, вы, латыши, сволочи, кровопийцы!». Я растерялся. Почему так? «В 1919 году ваш Лацис- Судрабс[88] попил русской кровушки!» Лацис-Судрабс был начальником Чека в Киеве, и там каждый день на видном месте вывешивались списки расстрелянных, подписанные им. Как спустя много лет мне рассказывал в Ганновере старый эмигрант Трейгут, в Чека было очень много латышей, да и евреев там тоже хватало. Тот больничный сосед вгляделся в меня, сказал: «Так ты вроде не латыш?» Я отвечал: «Неважно. Я из Латвии». – «Ну да. Из Латвии, но не латыш». И он как будто поуспокоился.
В коридоре я встретил своего друга детства Бориса Либмана. Он был в самом бедственном положении. Его терзали сразу несколько хворей, к тому же рядом никого из своих. У меня, по крайней мере, был Коля Милевский. Я пошел к заведующей отделением просить, чтобы Либмана перевели в мою палату. Через годы Либман, лауреат Ленинской премии, главный инженер крупного химического комбината, сказал мне, что я его тогда выручил, поднял в «моральном смысле». Если бы мы не встретились в том коридоре, неизвестно, как бы еще для него все повернулось.
Меня назначили старшим отделения. Это означало, что на мне теперь была обязанность делить хлеб. Делил я честно. Но как- то ко мне подошел больной: «Дай кусочек». – «Я все раздал». – «Не рассказывай сказки. Что-то ведь оставил для себя. Поделись, голодный я». – «Слушай, нет у меня хлеба. Свою пайку съел, а остальное поделил». Он мне не поверил. Была еще пара подобных случаев, и я решил от этой должности отказаться. Поставили одного русского офицера. Он меня стал учить: «Ты не понимаешь русского человека. Он против привилегий, пока у самого их нет. Тебе нужно было придержать хотя бы немного хлеба, и когда кто-то уж очень попросит, дать. Одному, может быть, еще кому. И был бы мир и покой. Ты этого не умеешь. Хотел, чтобы все в идеале, а в идеале здесь не бывает».
В госпитале публика была очень разная и любопытная. Были интеллигентные москвичи, но был, скажем, и «окончательный сапог», как тогда говорили, татарин. Я не мог понять, что с ним, – рядом с койкой стоит тарелка соли, и он непрестанно ест ее. Он, оказывается, надеялся таким способом сорвать себе сердце, чтобы не надо было дальше служить.
В госпитале была превосходная библиотека. В двадцатые- тридцатые годы очень многое из мировой литературы переводилось на русский язык. Между прочим, мы там прочли «Записки врача» Викентия Вересаева. Он наполовину поляк, учился в Тарту, знал Балтию. В книге описаны беспорядки на Дальнем Востоке, и мы читали с удовольствием, сравнивая прочитанное с царившим вокруг беспорядком.
Настал день, когда нам сообщили, что Латышская дивизия отправляется на фронт; те, кто чувствует себя более или менее здоровыми, могут отправляться. Я вызвался тоже, но медицинская комиссия меня забраковала. Потом оказалось, что это спасло меня от сражения под Москвой[89], после которого из ста шести бойцов моей роты в живых осталось, кажется, шестнадцать. До сих пор меня мучают угрызения совести – почему я не был там, со своими? Хотя я ведь действительно сам просился на фронт. В госпитале мне пришлось пробыть еще месяц, так что врачи, должно быть, были правы. Битва за Москву окончилась поражением немцев – они были остановлены и отброшены от столицы.
Интересно, что Наполеон 23 июня 1812 года перешел границу России примерно в том же месте, где пересекла ее и немецкая армия в 1941 году. Наполеон 19 сентября был в Москве, сидел в Кремле месяц и 19 октября Москву оставил, а 6 декабря русские силы уже были в Вильне на исходных позициях.
В 1941 году немцы со всеми своими танками, техникой могли, казалось бы, достичь Москвы гораздо быстрее. Но не тут-то было! Их надолго задержало Смоленское сражение[90], ход которого недостаточно изучен до сих пор.
8 января 1942 года нас выписали из госпиталя и послали почему-то не в латышскую часть, находившуюся там же рядом, а в русский полк 10-й бригады. Я попал в 107-й резервный полк, в учебный батальон, готовивший сержантов. Через несколько дней меня, Либмана и еще нескольких ребят из новых западных областей вызвали к начальству и объяснили, что не доверяют нам политически, поэтому мы пойдем рядовыми в 9-ю роту.
Наш ротный командир участвовал в боях под Халхин-Голом, когда в 1939 году японцы были разбиты на Дальнем Востоке. И судьбу Москвы в 1941 году во многом решили свежие войсковые части из Сибири и Дальнего Востока. То были отборные дивизии. Говорили, что лучшие советские солдаты прошли закалку как раз в суровых условиях Дальнего Востока.
В нашем резервном полку солдаты проходили обучение и отправлялись на фронт. Прибыло новое пополнение, и командир роты, человек суровый, взял с собою меня и еще нескольких парней, чтобы отобрать нужных людей. Я стал командиром отделения без звания – как же, «западник» из Латвии. Ротный сказал, что нам нужны самые здоровые и сильные, работа предстоит тяжелая – строить новые землянки. Землянки строили капитальные – на триста человек, с верхним светом и отоплением.
Обходя группы вновь прибывших, я наткнулся на двух «мертвецов» – впалые щеки, ввалившиеся глаза. Спрашиваю: «Вы откуда такие?» – «Две недели были в санатории. После немецкого плена». – «Но какими же вы тогда вышли оттуда?» – «Мы не вышли. Нас вынесли».
[82] Немецкие войска заняли Минск 28 июня 1941 года.
[83] Курсы Зелтматиса были первой профессиональной школой актерского мастерства в Латвии; основали их в 1909 году Зелтматис и Екабс Дубурс (1866–1916).
[84] 30 ноября 1937 года в СССР была начата так называемая «Латышская операция», в ходе которой были арестованы 22 тысячи человек. 70 процентов арестованных были расстреляны.
[85] 30 ноября 1937 года в СССР была начата так называемая «Латышская операция», в ходе которой были арестованы 22 тысячи человек. 70 процентов арестованных были расстреляны.
[86] В 1941 году руководству КПЛ удалось создать латышскую национальную войсковую часть в составе Красной Армии. После разговора с начальником Политуправления армии Львом Мехлисом первый секретарь ЦК КПЛ Янис Калнберзиньш подготовил проект решения ЦК ВКП(б) о формировании Латышской стрелковой дивизии. Положение на фронте было критическим, и проект утвердили. Председатель Государственного комитета обороны Иосиф Сталин подписал решение, в котором говорилось: «Принять предложение Латвийского ЦК КП(б)Л об образовании Латышской стрелковой дивизии и ее включении в состав Северо-западного фронта».
[87] Первым командиром 201-й Латышской стрелковой дивизии был полковник Янис Вейкинс.
[88] Мартыньш Лацис-Судрабс руководил украинской Чека в 1919–1921 годах.
[89] Битва под Москвой длилась с октября 1941 по январь 1942 года. В результате был сорван план Гитлера захватить столицу СССР. В боях под Наро-Фоминском, городом в 70 километрах от Москвы, в декабре 1941 года впервые участвовала 201-я Латышская стрелковая дивизия, понесшая огромные потери.
[90] Смоленское сражение, благодаря которому наступление немцев на Москву было задержано, продолжалось в общей сложности с 10 июля до 10 сентября 1941 года.