Летом 1914 года она с двумя детьми, моими старшими братьями, а также с женой брата и ее двумя дочерьми из Петербурга выехала на курорт Сопот, тогда принадлежавший Германии. Деньги в семье были, они могли себе это позволить. Там они встретили, к своей радости, врача, перед тем гостившего у них в Петербурге. Все бы хорошо, но 28 июня в Сараеве застрелили наследника престола Австро-Венгерской империи принца Фердинанда.
Вначале все было тихо, словно ничего не случилось, но довольно скоро стало ясно – что-то огромное, тяжелое зреет. Моя мать с невесткой зашли на чашку кофе к теще упомянутого врача. Там был и он сам, и моя мама спросила, не стоит ли им вернуться в Петербург, поскольку в воздухе витает тревога. Врач в ответ заверил их: «В наши дни война совершенно невозможна».
Рассказывая об этом, моя мама, сидевшая в тот момент за вязальной машиной, встала и принялась ходить по комнате, изображая того самого врача и его аргументы: почему война была в тот момент невозможна. Она ушла на кухню, открыла кран, включила свет в комнате и взялась за радиатор центрального отопления. Тот врач говорил моей матери: «Поймите, ни немец, ни француз, ни австриец уже не способны воевать. Им нужен электрический свет, водопровод. Может быть, где-нибудь в Туркестане найдутся туземцы, готовые к войне, но ведь и в России горожане на это не пойдут. Ну да, у вас много крестьян. Но кто будет воевать против вас? Не волнуйтесь! Оставайтесь здесь. Никакие войны в наш век невозможны!».
Доктор ушел, женщины пили кофе. И тут теща врача сказала: «Мария, Таня, немедленно берите детей и как можно скорее уезжайте домой». Моя мама в недоумении спросила: «Но как же?.. Ваш зять, такой умный и образованный человек, только что объяснил – ничего с нами не может случиться!». Хозяйка осталась при своем: «Когда мужчин построят в ряд и скомандуют, они способны на все. Уезжайте!».
Моя мать и тетя с детьми уехали последним поездом, последним, пропущенным через границу. Передвигался этот поезд очень медленно, его то и дело переводили на запасные пути, потому что по основной магистрали катились эшелоны с солдатами, кричавшими: „Nach Moskau! Nach Petersburg!”. А навстречу им по России шли составы, из которых раздавалось: «На Берлин! На Берлин!». Таковы были воспоминания моей матери.
Первая мировая война – главная катастрофа XX века, все остальные, позднейшие, были следствием первой. Но в 1914 году по обе стороны фронта царила эйфория. В том числе и в Риге – огромная толпа у памятника Петру Первому ревела в восторге. Мирная жизнь приелась, маленький человек жаждал приключений!
И я пережил нечто подобное. В 1938 году, когда война, казалось, грянет вот-вот, я переживал – черт побери, все может начаться и кончиться без меня! (Я тогда не знал, что мои 18 лет – уже призывной возраст).
Сегодня меня поражает: до чего же я был глуп!
Война вдруг догнала теперь и меня. Было воскресенье. Никто не работал, и мой райком в том числе. Я пошел в военкомат, где был на учете как призывник. Там дежурный на вопрос, что мне делать, ответил: «Никаких указаний не поступало».
В понедельник я был в университете – на подготовительных курсах[74], мне оставался лишь экзамен по алгебре, назначенный на 26 июня. Нас собрали в актовом зале, и ректор Янис Юргенс сказал: «Товарищи, те из вас, кто отправится на фронт, после войны будут приняты в университет как окончившие курсы».
Я пошел к Берклавсу, тогдашнему первому секретарю Пролетарского райкома комсомола. Он уже успел организовать отряд, названный боевой дружиной. Позднее это название вызвало какие- то вопросы, и мне порекомендовали писать в автобиографии, что я вступил в рабочую гвардию. На самом деле для вступления в таковую требовалась рекомендация члена партии.
Еще несколько дней прошли в странном вакууме – советские газеты о войне почти ничего не сообщали. По случайности я попал на волну Каунаса в тот самый момент, когда тамошнюю радиостанцию захватили немцы и какой-то офицер командовал своим летчикам – бомбите русские колонны, они бегут на Восток! Так же случайно мы узнали, что немцы захватили Вильнюс[75]. Немцев ждали со стороны Курземе, а они напали с другой стороны. Вскоре немцы, переодетые в советскую форму, взяли Даугавпилс[76]. У нападающих был, кажется, план тогда же перерезать шоссе Рига-Псков. Если бы он осуществился, мне пришел бы конец. Но этого не случилось.
В отряде Берклавса его заместителем и фактическим командиром был недавний политзаключенный Карлис Вилциньш, а комиссаром – левонастроенный «вечный студент», активно пропагандировавший свои взгляды в университете 20-х – начала 30-х годов Паулс Приеде. Оба были по-настоящему интеллигентные люди. В отряде собралась очень пестрая публика; мы двинулись на восток. Отступали вместе с Красной Армией, но армии как таковой не видели. Только вначале, шагая пешком, возле Воздушного моста встретили строй угрюмых усталых людей в обтрепанных гимнастерках. Впечатление было гнетущее – солдаты без оружия выглядели, как наглядный символ поражения. Я спросил у одного из них, кто они. Оказалось – арестанты из рабочего батальона, строившие в Вайнёде аэродром. А мы думали – разбитая армия… С некоторых крыш по отступающим стреляли.
К счастью, Вилциньш где-то достал грузовик, и дальше мы ехали в открытом кузове. Шоссе было забито пешими людьми и транспортом.
Бойцы отряда быстро сдружились. Особенно четверо – Валдемарс Озолиньш, у которого мать была латгалка, наполовину русская, так что он предложил называть его Володей, Виктор Киплокс, Освальд Рейхманис и я. Со стороны все это, должно быть, напоминало иллюстрацию из учебников истории Латвии – бегство российской армии из Риги в 1917 году, когда город заняли немцы.
Перед недавней государственной границей скопилось невероятно много людей. Не могу даже приблизительно назвать их число. Вскоре начали пропускать через границу. Ждать своей очереди пришлось долго. «А знаете, у меня есть газовый пистолет», – сказал я спутникам. «Э, Петр, надо его испробовать!» Мы присели на краю воронки, я выстрелил в яму – и мы, все четверо, залились слезами. Газ был слезоточивый, рассчитанный на то, чтобы вывести из строя противника. Там же, у той ямы мы четверо уснули, плача, как дети.
Когда мы проснулись, вокруг никого не было. Подошли к пограничной будке, навстречу вышел красноармеец. Мы протянули ему документы. У меня и еще двоих были латвийские паспорта, лишь один из нас успел поменять свой документ на советский паспорт. Пограничник повертел документы в руках и сказал: «Бог с вами, идите!». Мы перешли границу и продолжили путь к Пскову.
Обувь у нас была самая обычная, городская, не предназначенная для таких походов. Пройдя с десяток километров, мы вконец устали. Нас нагнал армейский грузовик. Попросили подвезти, но шофер сказал – сами видите, задние шины спустили, двоих я еще мог бы взять, если удержитесь на капоте. Мы с Озолиньшем воспользовались этой возможностью, устроились по обе стороны дребезжащего капота. По пути нас обстрелял немецкий летчик. Наш шофер оказался бывалым, он прошел финскую кампанию и знал, когда притормозить, когда поддать газу. Немец улетел ни с чем, и мы невредимыми прибыли в Псков.
Город удивил по-военному четкой организацией. Улицы патрулировали тройки, напомнившие мне фильмы о гражданской войне: старшой в годах и два юных помощника. Услышав наш разговор, к нам подошел какой-то человек и сказал: «Парни, осторожно, тут многие понимают латышский». Мы так и разинули рты.
Дошли до вокзала. Узнали, что латыши собираются в Торошине – вечером обещали поезд. Во многих местах горели дома, город бомбили с воздуха. Во время очередного налета я пошел в кино. Показывали фильм «Профессор Мамлок»[77]. Его сняли в 1938 году по пьесе немецкого антифашиста Фридриха Вольфа, но 23 августа 1939 года запретили, как и все другие антинацистские книги и пьесы. С началом войны запрет был отменен.
Торошино – та самая станция, где в 1918 году после заключения Брестского мира[78] был пункт сбора немецких солдат, отправлявшихся домой. Теперь тут собралась вся «левая Рига» во главе с Деглавсом и другими руководителями города. Хорошо было опять оказаться среди своих. Нас посадили в поезд, и мы отправились в Лугу, затем, в обход Ленинграда, дальше, до того пункта, где начиналась уже Транссибирская магистраль.
3 июля прибыли в Вологду. С первых же шагов, пройденных в России, мы были поражены. Впервые нашим глазам предстала советская действительность, о которой мы у себя в Риге не имели ни малейшего представления. Убогие деревни, крестьяне в бедной залатанной одежде. Да и город Вологда, на осмотр которого у нас оставалась пара часов, произвел не лучшее впечатление.
Здесь, в Вологде, тогда же, 3 июля я слышал по радио речь Сталина[79]. Он говорил спокойно, тон выступления ободряющий, но главным было не это. Главное мы видели своими глазами – мы ехали на восток, а навстречу один за другим громыхали составы с орудиями, машинами, танками. Возникло, наконец, ощущение, что страна жива и что она готова защищаться.
Тут мне хочется ненадолго прервать рассказ о моих собственных дорогах и обратиться к личности человека, игравшего видную роль в Великой Отечественной – как назвали ее в Советском Союзе – войне. Ибо роль эта и в судьбе каждого из нас, каждого, без исключения, была громадна. С его, Сталина, стороны безусловным преступлением было бездействовать, непрерывно получая со всех сторон информацию о завоевании немцами Франции и Бельгии, об угрозе нападения на СССР. Больше того, еще 14 июня 1941 года он через ТАСС сообщил, что отношения двух государств «идеальны», и таким образом сделал все для того, чтобы нападение Гитлера застало страну врасплох.
Но факт и то, что уже начиная с двадцатых годов, Сталин целенаправленно готовил Советский Союз к войне. Идеологически и практически. В первую очередь иначе стала подаваться история страны. Поначалу главным советским историографом был Михаил Покровский, и в его учебниках все события подавались с позиций классовой борьбы. С одной стороны помещики и буржуазия, эксплуататоры, с другой – трудовой народ, крестьяне. Черно-белый мир, без красок и почти обезличенный. Затем эта концепция подвергалась исправлениям, в дело вмешались «вожди» – Сталин, Киров, Жданов. И вот Пушкин перестал быть лишь представителем дворянства, оказавшись великим русским поэтом, Лев Толстой теперь был не граф, а классик отечественной литературы.
Сталин, сам будучи грузином, не упускал случая польстить русскому народу. Один российский историк специально изучил знаменитые сталинские тосты. Впервые он поднял бокал не за советский, а именно за великий русский народ в 1933 году. Там он говорил, что русские – основная национальность мира, они первыми подняли флаг Советов… Что русская нация – талантливейшая нация в мире, а если русские вооружены танками, авиацией, морским флотом – они непобедимы. В таком вот духе. Сталину необходима была безоглядная поддержка самого многочисленного народа страны, и он ее получил. Граф Алексей Толстой, двое братьев и трое кузенов которого были расстреляны большевиками, из эмиграции вернулся в СССР, «потому что здесь его родина». Его роман «Петр Первый», отлично написанный, по духу – супермонархистский, но книгу превознесли до небес, как достижение социалистического реализма: Сталин, чувствовавший себя с некоторых пор «тоже царем», явно сравнивал себя то с Петром Первым, то с Иваном Грозным.
И еще одно. Немецкий философ Освальд Шпенглер в самом начале тридцатых годов писал: русские в первые же годы своей индустриализации построили так много предприятий к востоку от Москвы, что могут спокойно терять территорию вплоть до Москвы и Ленинграда, при этом не проиграв войну. Насколько мне известно, Шпенглер не служил в армии и вряд ли много знал о стратегии и прочих военных премудростях, но выразился он ясно: враг может дойти до Москвы, даже взять ее, однако Россия войну не проиграет и система устоит. Справедливость этого суждения я почувствовал на себе, когда из охваченной паникой Риги попал в сосредоточенный, готовый к сражению Псков. Я видел – народ будет драться.
Поведение Сталина в начале войны весьма интересно. Формально он считался главнокомандующим с первых дней войны, но в этом качестве нигде не фигурировал, пока армия отступала. Даже после битвы за Сталинград[80] – нет. Пока СССР терпел неудачи в войне, Сталин был почти незаметен, не выказывал никакой публичной активности. А вот когда Советская Армия стала наступать и одерживать победы, имя главнокомандующего Сталина замелькало повсюду. Когда гитлеровцы были разбиты в грандиозном сражении на Курской дуге[81], появился победный приказ главнокомандующего Сталина, а затем контрнаступление, взятие Орла и Белгорода, и каждая последующая крупная победа отмечалась такими приказами. Для русского самосознания эти победные реляции были чрезвычайно важны. Вы хотели смести нас с лица земли, не вышло, теперь мы вам покажем! Для русских это была борьба за национальное достоинство.
Нельзя отрицать, что Сталину была присуща своего рода дьявольская харизма. Есть свидетельства того, что подпадали под ее действие даже такие мировые лидеры, как Черчилль и Рузвельт.
Моя тетка, сестра отца, в молодости вышла замуж за студента, который в то время учился в Бельгии. В советские годы он стал профессором и одно время занимал очень высокую должность – заведовал отделом цветных металлов в СНК (Совете народных комиссаров). Однажды в Кремле была устроена встреча с женами наркомов и других руководителей. Была приглашена и моя тетя. Она рассказывала об истерии, царившей в зале. «Я видела только задницы – когда появились члены Политбюро во главе со Сталиным, эти бабы ринулись к ним аж через кресла, и началась бурная нескончаемая овация. Сталин показывал им на часы, но это не помогло, аплодисменты не смолкали. Что это было – восторг или страх, не могу сказать. Я тоже аплодировала, но не бесилась».
[74] Подготовительные курсы при Латвийском университете открылись в январе 1941 года. Идеологической «сверхзадачей» этого учреждения было показать превосходство советского режима над отмененным «буржуазным». Курсанты получали стипендию 200 рублей, иногородним предоставлялось общежитие.
[75] Немцы вошли в Вильнюс 24 июня 1941 года.
[76] 26 июня 1941 года, атаковав город со стороны моста через Даугаву («мост Единства»), Даугавпилс захватили переодетые в советскую форму пехотинцы немецкого разведывательного подразделения «Бранденбург 800».
[77] «Профессор Мамлок», советский художественный фильм, поставленный на киностудии «Ленфильм» режиссерами Адольфом Минкиным и Гербертом Раппапортом в 1938 году.
[78] Имеется в виду заключенный 3 марта 1918 года в Брест-Литовске мир между Советской Россией и Германией с ее союзниками.
[79] Речь Сталина по радио 3 июля 1941 года была его первым публичным выступлением с начала войны.
[80] Сталинградская битва, длившаяся с 17 июля 1942-го по 2 февраля 1943 года, стала поворотным пунктом Второй мировой войны. Советский Союз и Германия с ее союзниками потеряли в Сталинграде (Волгограде) около двух миллионов человек; исход этого сражения, одного из самых больших и кровавых в мировой истории, предопределил во многом и конечное поражение гитлеровского Рейха.
[81] Битва на Курской дуге в июле-августе 1943 года обозначила окончательный перелом в ходе войны; инициатива на Восточном фронте перешла к Красной Армии.