Мелкие магазины национализировали один за другим. Вдруг стали пропадать те или иные продукты. Скажем, не стало клюквы. Самый сезон, а ягоды нет. В одном из пригородов, кажется, в Милгрависе точно так же исчезло мясо. Рабочие-латышки захватили там грузовик с мясом, заставили его выгрузить, переписали все, что там было, собрали и заплатили директору магазина среднюю цену за товар, а мясо разобрали.
Весной, в марте, объявили подписку на заём. Государственные облигации надо было обязательно покупать «в добровольном порядке». Меня послали агитировать за подписку в небольшую мастерскую по переработке стекла в районе Воздушного моста. Там битое стекло плавили и отливали большие бутыли, – пункт переработки вторичного сырья. В латышском пролетариате еще сохранялось что- то от революционного настроя начала века: люди готовы были даже простить новой власти некоторые грехи – власть молодая, но все- таки наша, мы сами себе теперь хозяева. Я говорил им, что следовало: подписаться на государственный заём нужно, чтобы укреплять промышленность, систему образования и так далее. Одна пожилая латышка, стоявшая рядом, сказала: «Ни на что я не подпишусь, вот вам фига!» – «Ну, ладно, – сказал я. – Но, может быть, объясните, почему?» – «Когда уберете вон тех двух мамзелей, тогда, может, и подпишусь». Оказалось, в мастерской завели лабораторию, там теперь сидели две девушки, которым нечего было делать. Раньше, если нужна была проверка качества стекла, образец отправляли на большую фабрику. Платили несколько латов и получали результат. Теперь для этой цели была лаборатория, наняты две работницы, за неимением других занятий целый день полировавшие себе ногти. «Увольте их, а зарплату распределите между нами», – шумели старые работницы. В другой небольшой мастерской было примерно то же самое. Чтобы не было безработицы, советская власть создавала ненужные рабочие места и должности.
Будучи сознательным гражданином, я доложил об услышанном и увиденном своему начальнику Берклавсу, который меня туда и посылал. И услышал от него: мы тут ничего не можем поделать, это не наша компетенция.
Позднее о чем-то подобном рассказывал мне ректор Сельскохозяйственной академии профессор Янис Ванагс. Раньше в Опытном садоводческом хозяйстве в Пуре были директор, агроном, бухгалтер, он же и кассир и еще девушка, которая справлялась со всеми бумагами. В страдную пору агроном скидывал пиджак и вместе с бухгалтером и девушкой-делопроизводителем работал в саду.
В 1940 году хозяйству присвоили статус совхоза средней величины, и тут же появилось множество новых должностей: заместитель директора, второй заместитель – по кадрам, старший помощник агронома и младший помощник, ветеринар также со старшим и младшим помощниками, главный зоотехник и заместитель главного зоотехника, в бухгалтерии трудились уже несколько человек… Ванагс в ужасе отправился в Ригу к заведующему Сельскохозяйственным отделом ЦК партии Циелавсу: «Слушай, что это за чепуха?» Но Циелавс ему ответил: «Штаты совхоза утверждены Москвой, и ты тут голос против Москвы не подымай!».
В советские годы я перебрался опять на улицу Веру. По соседству жила одна дама, латышка, я иной раз помогал ей принести уголь из подвала, она мне давала почитать книги из своей библиотеки. Она рассказывала немало интересного о прежних временах. Соседка была настроена против советской власти. Дело было весной 1941 года, пожалуй, в марте. Зная мои взгляды, она мне вдруг сказала: «Послушай, Петр, ваш Сталин – великий человек!» – «К чему вы это?» – «Сталин гений! Немцы нас угнетали семь столетий и хотели, чтобы мы их любили, но любви не добились. Немец для нас был воплощением зла. Зато сейчас, после семи месяцев советской власти, мы немцев начали любить!»
Нас, при Улманисе участников левого подполья, советская действительность поставила в идиотское положение.
Совершенно неожиданно сложилась в первый советский год судьба моего старшего брата Григория. Летом ему предложили составить альманах «Общественная Латвия», в котором представить русскому читателю латышскую литературу. Он взялся за дело, но уже в августе его отстранили от обязанностей редактора, оставив, правда, в редакционной коллегии; редактором вместо него назначили левого писателя Яниса Ниедре. Ниедре чувствовал себя крайне неловко перед моим братом, хотя никакой его вины там не было. Уже после войны он говорил мне, что надеялся публично принести Григорию извинения… Но брата уже не было в живых.
Содержание альманаха преобразилось «с точностью до наоборот» – теперь это был альманах советской литературы для латышских читателей, с выдержками из трудов Ленина и так далее. К следующему выпуску альманаха мой брат уже не был и в редколлегии. Ему разрешили редактировать небольшой сатирический журнал на русском языке «Рижский крокодил»[71]; критиковать там разрешалось французское правительство в эмиграции, но только не Гитлера, и все в таком духе. Григорий занялся работой без особого энтузиазма.
В августе 1940 года, до того, как его сняли с должности редактора, Григорий в частных разговорах со своими левонастроенными друзьями высказался критично о включении Латвии в СССР: мол, что-то оно и дало, может быть, в смысле социальной справедливости, но для латышской культуры и народа как такового это шаг назад. За ним числились и другие подобные высказывания. Брата фактически исключили из партии, – не зарегистрировали его переход из подпольной Латвийской коммунистической партии в ВКП(б)[72].
Он вдруг почувствовал себя изгоем. Как я теперь вижу, Григорий не понял, что среди тогдашних деятелей, калнберзиньшей и тому подобных он со своим европейским опытом и культурой, с французским, немецким, итальянским, английским языками был чужеродным телом, от которого следовало как можно скорее избавиться.
Когда началась война, Григорий сразу же пошел добровольцем на фронт вместе с поэтом Андреем Балодисом, Жанисом Гривой и другими. Они отступали через Эстонию, и 16 сентября 1941 года в Петергофе, на пороге своего родного города, Петербурга- Ленинграда, мой брат погиб.
Я узнал об этом лишь год спустя от его вдовы. Так я остался совершенно один, из родственников у меня была теперь только она, Мира. Мы дружили с ней до самой ее смерти, хотя невестка и осуждала меня за «отступничество» – она-то оставалось верна коммунистическим идеям. Правда, не до конца: однажды, было это уже перед началом перестройки, она мне позвонила и странным голосом сказала: «Петя, ты не мог бы ко мне прийти?». Я пошел. На столе стояла бутылка вина, два бокала, она их наполнила и торжественно принесла мне извинения за то, что когда-то критиковала мои взгляды: «Ты был прав, а я оказалась всего лишь глупой старой бабой».
В 1940 году на углу улиц Бривибас и Лапчплеша открылся новый книжный магазин, я начал там работать. Мне не нравилось, что мы продаем почти единственно советскую литературу, и я предложил устроить отдел букинистики. Скупил несколько частных библиотек и даже одну, выдававшую в свое время на дом книги на русском, латышском и немецком языках. Мне было двадцать лет, новые порядки еще не установились окончательно, никто не знал толком, что разрешено, а что нет. Работать было интересно. Деньги на покупку книг мне выдавал директор, я его сумел убедить. Сначала директором назначили латышского рабочего, но уже очень скоро он признался – «Это не для меня!». На его место пришла женщина, также предоставившая мне полную волю.
Настоящий перелом в моих политических взглядах произошел уже в первый советский год, и вызван он был многими обстоятельствами.
По субботам я брал домой книги на просмотр. Среди них был и сборник документов и решений всех партийных съездов вплоть до 1939 года. Там можно было увидеть состав руководящих органов компартии, избранных на очередном съезде. Я прекрасно помнил публикации о судебных процессах 1937–1938 гг., на которых были осуждены Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин и другие. И теперь читал: на XIII съезде ВКП(б) в состав ЦК избраны Троцкий, Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин. Черт побери! Если все они предатели, то ведь у них была возможность тогда уже разделаться со всей партией. Открываю документы следующего съезда – те же персонажи. Ленин умер, Дзержинский умер, Сталин жив, а все остальные члены ЦК – преступники? Что за сказки!
Приехал мой родственник из Ленинграда и привез отчет о XIV партийном съезде[73]. Я начал читать его, как роман. И вижу, Петровский (в честь которого, между прочим, назван город Днепропетровск) вдруг говорит: мне вся эта история с Зиновьевым и Каменевым напоминает то, что полутора годами раньше происходило с Троцким.
Мое доверие к официальной истории партии было подорвано.
И тут меня ждал главный и потрясающий удар – депортация. Если кто-нибудь сказал бы летом 1940 года местным коммунистам, что власть, приход которой мы в целом считали позитивным событием, депортирует в Сибирь малолетних детей, целые семьи, стариков, я бы плюнул ему в глаза. Но было именно так.
14 июня 1941 года стало черной датой для левых, к которым принадлежал и я. Очень хорошо помню, в каком отчаянии после той ночи были мы, группа бывших подпольщиков. Сидели рядом с музеем на Эспланаде и боялись посмотреть в глаза друг другу. Мы ведь защищали эту систему, поддержали нововведения. Что теперь сказать людям? В ссылку и лагеря отправились многие знакомые, социал-демократы, боровшиеся в свое время плечом к плечу с коммунистами. С семьями, с малыми детьми… Многие из депортированных были мне знакомы по «Универсалу», например, владелец дома Зелиг Кан с женой. Ему в то время было около семидесяти. Недавно я просматривал списки сосланных – Кан умер сразу после высылки. В то же время Берклавс был уверен, что мы таким образом в один прием вырвали контрреволюцию с корнем.
Мне и, думаю, многим таким же, как я, больше всего хотелось теперь дистанцироваться от власти, действия которой вызвали отвращение. Однако война, начавшаяся 22 июня, спутала все карты. Сегодня я не могу даже представить себе, что бы мы сделали, как поступили бы дальше, если бы не война.
Война. В Советской Армии
Война стерла все предыдущие проблемы, к тому же времени для того, чтобы решить, что делать, оставалось совсем мало. Мы с братом и невесткой в то время ничего не знали о Холокосте, хотя уже ясно было, что евреи в Германии подвергаются крайним унижениям. А унижение было как раз то, что я не принимал в принципе. Так что оставаться здесь я не мог. Латыши также не ждали от прихода немцев ничего хорошего. При Улманисе отношения с Германией заметно ухудшились. В конце тридцатых годов в стране были сильны антинемецкие настроения. Однако советские реалии и особенно 14 июня все изменили.
Я все еще час за часом помню свой первый военный день. Накануне вечером мы с братом и его женой были в гостях. Там единственной темой разговоров было – когда война, когда нападут немцы. Сейчас нередко читаешь, что русские тоже готовились к нападению, но тогда такого впечатления не было. То, что советские части придвигались к западным рубежам, немецкая разведка 16 июня объясняла реакцией «на концентрацию наших вооруженных сил». К тому же Сталин еще 14 июня объявил через ТАСС (лично я считаю это его преступлением), что отношения Советского Союза с Германией идеальны, – это полностью дезориентировало людей.
Но несмотря на оптимистические заявления, вечер прошел в разговорах о том, «когда начнется». Как всегда, послушали радиопередачи из Лондона, Берлина, Москвы, но ничего особенного не услышали. Москва вообще, можно сказать, молчала. Я пошел спать, Григорий остался у радиоаппарата. Через несколько часов, примерно в полчетвертого или в четыре, он разбудил меня: «Война! Только что объявили из Берлина!».
Нашли Москву – молчание. Вернулись к Берлину – там звучат фанфары. Между прочим, в дневниках Геббельса я нашел запись о том, что он проверял – фанфары должны были звучать на полную мощь! Москва все еще хранила молчание. Лондон уже трубил вовсю – война! В Стокгольме (язык мы не понимали, но ухватывали суть) – война!
Наконец, в шесть часов включилось московское радио – утренняя зарядка и прочие обыденные вещи. Нас это потрясло. Весь мир говорит о войне против Советского Союза, а Москва, Ленинград, да и рижское радио делают вид, что все как всегда. Сам я не слышал, но люди говорили, что «Последние известия» начались с сообщения: «На полях Узбекистана зреет хлопок». В это время немецкое радио ликовало – на Каунасском направлении фронт прорван! В конце концов, примерно за полчаса до полудня по радио сказали: будет важное правительственное сообщение. Выступил Молотов, а не Сталин. Позднее говорили, что Сталин был попросту не в состоянии говорить.
Все, что связано с поведением Сталина в эти дни, известно лишь на основании слухов. Дело это темное, и версии противоречивы. Нужно быть настороже, ибо фальсификация истории и одурманивание масс сделались в Советском Союзе и наукой, и искусством. К примеру, недавно опубликован «Журнал посещений» Сталина, и, судя по нему, 21 июня 1941 года Сталин до поздней ночи говорил с маршалами и генералами. Но вовсе не исключено, что это очередная фальсификация сталинистов. В нашем распоряжении нет фактов. Могу лишь свидетельствовать, что целых восемь часов они молчали.
Итак, после полудня выступил Молотов и сообщил, что началась война, сказал также: «Наше дело правое, победа будет за нами». За этим следовал приказ: дать отпор, но «не поддаваться на провокации».
Много раз я вспоминал рассказ матери о том, как для нее началась Первая мировая война.
[71] Журнал горкома КПЛ «Рижский крокодил» выходил дважды в месяц тиражом 10 000 экземпляров с июля 1940 по июнь 1941 года.
[72] После оккупации Коммунистическая партия Латвии (КПЛ) была включена в состав Всесоюзной коммунистической партии большевиков (ВКП(б)).
[73] XIV съезд ВКП(б) состоялся в Москве в декабре 1925 года.