— С вами, правда, все хорошо?
— Нет. Это моя вина. Я не хочу, чтобы глупый, но милый мальчик пострадал…
— Легкое недомогание.
— Простите меня, пожалуйста. Я повел себя как дурак! Не знаю что со мной… Это совершенно не мой стиль. Я иначе воспитан. Думал… Дело в том, что вы ни на миг не выглядите… Совершенно. Совсем… Калина!..
— Меня никто не насиловал! — тут же строго объявила Калина, предполагая какие слухи уже успели обойти дворец.
— Бывает так, что не знаешь, но все равно хочешь видеть, — уверенно держа ее взгляд, ответил капитан.
— Если бы он думал…
— О чем вы?
— Мне, в общем-то, все равно какое впечатление произвел мой возраст. Меня он не смущает… И не торопитесь стареть, капитан, успеется. Говорю вам это со знанием дела. Вы не понимаете своего богатства, молодость проходит и тает бесследно. У меня впереди скорое увядание и смерть. А у вас еще сотни лет молодой цветущей жизни. Радуйтесь.
— Смотрите! — выплюнула она, бледнея от злости, и резко скинула халат на пол.
— Что такое? — сонно морщась и кутаясь в халат, спросила она Танума, который стоял за дверью. Юноша взволнован, притаптывает за порогом, дергается, словно стоит на иголках.
— Мылась с вашего позволения, — запахивая халат на влажном теле, строго ответила женщина.
— Да, вы уже говорили, что вы Аримас. Но я не уверена, что запомню и на этот раз, — ответила Калина с невозмутимым лицом.
— Что тут произошло? Я привел доктора! — шумел капитан, поспешно осматривая комнату гостьи.
— Не стоило так утруждаться. Я буду жить. Уже приняла обезболивающее, — резковато ответила Калина, чувствуя неловкость от того как он пристально осматривает уже ее.
— Глупости… — растерялась Калина.
На посту за дверью вновь появился солдат. Уже не Рамсинг, но лицо этого не многим приятней. Совсем не располагает к общению. Примерно через час после происшествия в дверь постучали. Калина думала, пришел кто-то из делегатов. Было бы логично узнать, как себя чувствует Проскурина, если они и правда, решили, словно над ней надругались. Но оказалось, это всего лишь вернулась Агата 7983. Проскользнула в комнату и молча села на тот же стул, что и вчера. Смотрит на вазу с конфетами, почти не моргает. Пришлось сладкое убрать…
— Боюсь, вы не поняли всей серьезности ситуации, — холодно выдохнула капитан, предельно взведенный и даже бледный. — Там, внизу, все не просто встревожены. На кону мой пост, но главное — доброе имя моего государя! Члены вашей делегации, благодаря недоумку Тануму поняли ситуацию под тем углом, что над вами этой ночью было свершено насилие определенного характера! Уточнить какого?! Танум сказал, вы были бледны, испуганы и явно не желали кого-то видеть. Желали остаться в одиночестве и говорили что-то о постыдных подробностях случившегося с вами! Вы понимаете, о ком делегаты подумали первым? Вы вчера остались с правителем, когда все пошли в свои покои. Для них он виновник. Если потребуется, я сам совершу над вами насилие, но принесу доказательства, что вы целы и невредимы! Я получу отчет доктора!
— Да, капитан? — терпеливо спросила она.
— По-видимому, — вежливо согласился военный, но уходить по-прежнему не собирался. Пытливо смотрел.
У государя в лице нет ожидаемого гнева. Он просто занят. Нажал что-то пальцем, из недр прозрачного стола вырос бокал. Взял в руку, пригубил. Смотрит на Проскурину. Щурит глаза, анализирует.
— Проклятая моложавость бессмертных! — посетовал Аримас. — Еще лет тридцать буду выглядеть так несолидно. Если повезет. А если нет, все сто. Вы простите меня? Умоляю, это было так грубо и глупо. Я не хотел вас обидеть. Просто удивился, все дело лишь в этом!
Когда и с гинекологическим осмотром было покончено, доктор объявил стоящим за дверью, что никаких контактов, тем более, насильственных, не было. Калина спросила напряженным голосом:
Калина этого не ожидала. Даже опешила слегка. Кажется, ее изумление не ускользнуло и от Аримаса. Он тут же исправился, раздосадованный своей очередной оплошностью и бестактностью.
— Танум не виноват. Он лишь домыслил неверно. Я проспала, и мне пришлось солгать, чтобы выйти из неловкой ситуации. Хотя, мне и, правда, было плохо. — Калина не кривила душей. Она сказала, точнее, всецело приняла вину на себя, без лишнего раскаяния в голосе, с достоинством и стойкостью настоящего бойца. Прямо, без женских уверток. Ей уже нечего терять. А вот про Танума так не скажешь.
— Ваши желчные комментарии неуместны, — холодно осадил капитан. — Вы, кажется, так и не поняли серьезности ситуации. Ваше участие в переговорах теперь под вопросом. Об этом побеспокоятся ваши коллеги. Для нас же это угроза срыва переговоров в целом. Ваша беспечность и глупость будут нам очень дорого стоить!
— Нет-нет, не нужно огласки! — взмолилась она. — Это пикантное недомогание. Я не желаю, что бы кто-то знал причину его происхождения! Танум, поймите, мне будет крайне стыдно, если об этом узнают!.. Танум, прошу вас… Скажите, что мне лишь немного нездоровится, но я возьму себя в руки и буду в числе делегатов сразу после завтрака.
— Безусловно, Аримас. Буду рада, — всецело из-за вежливости согласилась она. — Но думаю о подобном визите говорить пока рано. Вы же понимаете, что люди… они…
— Моя глупость?.. Она состоит в том, что я пропустила прием пищи, потому что у меня разболелась голова? Ведь я же не кричала, что меня насиловали! И не просила помощи. Вы все истолковали по-своему и приняли самое удобное для мужчины решение — обвинили во всех своих бедах женщину! Знаете почему? Потому что я слабее вас. И коллеги ополчились простив меня, лишив своей поддержки, за то что я напомнила им, что дома их ждут семьи. В тот момент, когда они жадно смотрели на кожаные игрушки, что вы потрудились под них подложить на ночь. Или вы думаете, я не поняла цель этого мероприятия?.. Именно потому, что я правильно поняла их и ваши намерения они и обозлились на меня. Я теперь угроза. Вдруг расскажу всем по приезду домой? Но я угроза и вам. Не для того ли это спектакль, чтобы убрать неугодную обеим сторонам фигуру? Мне одной нечего противопоставить всем вам. Забавно, да? Я человек, вы нет. Но даже в этой ситуации, люди предпочли сплотиться с «не людьми», по половому признаку. Не такие вы и разные. Докладывайте государю. Я более вас не задерживаю.
— А какое у вас было распоряжение?