Леночка в розовом костюмчике нервно переминается с ноги на ногу и шепчет Проскуриной:
За полтора месяца напряженной работы Серпов не дал новой сотруднице ни одного настоящего дела, ни одного интервью. Технически Калина была младшим помощником и только носила и сортировала бумаги, занимаясь организационной частью. Но поскольку делала это более чем целеустремленно, Михаил Юрьевич был ею все-таки очень доволен. Хотя никак свое довольство не обозначил. При встрече они кивали друг другу, и это было все общение, за исключением тех случаев, когда он приглашал Проскурину к себе в кабинет обсудить очередную подпольную статью, уточняя, ее ли это рук дело. И если это было дело ее рук, указывал на тонкие места, оплошности и недочеты. Разносил порой в пух и прах, но между тем именно этим очень помогал делу. Работы Проскуриной внезапно стали жестче, и начали приобретать вид на самом деле мужского пера.
— Это говорит лишь об одном, он вас обаял. Но это нормально. Он всем нравится. Даже мне.
Калина не очень поверила, но поняла нежелание Серпова открываться ей. Это было разумно — скрывать причастность. Кивнула согласно, словно приняла ответ за правду и все.
— Спрашивал, что будем снимать?
Взятый темп не мог не изнурять, и Калина понимала, что так ее надолго не хватит. Но понимала и то, что если все сделает верно, вскоре от работы официанткой она откажется. Когда возьмут на телеканал на целый день.
«Или не желаешь делиться, потому что слегка меня в чем-то подозреваешь после этого вечера», — рассудила женщина.
— Этот дворец просто бесконечный, — морщится он. — Особенно эти их каменные залы, которые настойчиво просили непременно показать в нашем фильме…
— Отчего же оно только женское?
— Я нарушаю в этом мире любые пространства, если мне угодно!
— Нет. Думаю, он и так все про вас знает.
— Что я всего лишь помощник директора. Не имею доступа к работе над фильмом. Но будь он у меня — была бы честна со зрителем.
— Как дела в городе? — тут же предельно серьезно спрашивает Вишнар, обращаясь к Серпову. По-видимому персона последнего его немало интересовала.
— Мило, — кивнула Калина. — Очень мило.
— Музей.
— Я прикажу завернуть вам остатки с собой.
— Чьи это слова? Ваши?
— Все из стекла, надо же. Красивей чем я думал, — оценивает мужчина, и по его меркам это невероятный комплимент.
— Сама? — настаивал он.
— Потом говорит так, между прочим, мол, я понимаю, ничего хорошего вы про нас не покажете, но я могу хотя бы рассчитывать, что, не смотря ни на что, мы останемся с вами друзьями. Это что еще такое? — возмутился он. — Какая дружба? Он отдает себе отчет, что я буду рыть под него и каждого в этом городе, и при этом надеется сохранить дружеские отношения со мной же?! Опять пригласил нас на ужин. Уже без камеры, просто так. Давайте, говорит, пообщаемся.
— Что значит эта горестная исповедь? Вы желали вызвать во мне жалость?
Когда съемочная группа была уже практически при выходе из дворца — все усталые, задумчивые, а местами счастливые (как в случае Леночки, что все завершилось) их догнал солдат охраны государя. Калина узнала его лицо.
— Безусловно. Это отличный шанс все увидеть самому и составить свое мнение. Возможно, выудить то, что они хотят утаить. Я планирую показывать более чем восторг от этого приглашения и также демонстрировать дружественный настрой. Словно я и правда колеблюсь, так ли они плохи, как я обычно показываю в эфире.
Вид с крыши ошеломил даже Серпова. Он подробно расспрашивает свою «помощницу» обо всем, что увидел внизу:
Калина развернулась и, ударив двери, так что они распахнулись, стремительно пошла прочь.
— Запугивал? — прищурился Серпов. — Не мог не запугивать. Из тебя так и сочится «непредвзятость». Какую игру ты ведешь? Не боишься?
— А что тут расценивать? Письмо как письмо. В его привычной, непосредственной манере, не знал, что написать и написал все что мог. Хорошо хоть не указал чего и сколько съел и чем, потом сходил в уборной, — подшучивала она безрадостно.
— Зачем ты сюда приехала?
Серпов кивает, это что-то типа благословения и знака поддержки, и женщина не обронив ни одного слова, идет следом за солдатом. Что может означать этот вызов она даже не предполагает, точнее, не рискует гадать. Все слишком непредсказуемо в этом мире…
— Ничего.