Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перепроизводство обусловлено особенностями основного закона производства капитала: производить до пределов, устанавливаемых производительными силами, то есть эксплуатировать максимум рабочей силы при данном количестве капитала, не принимая во внимание действительные пределы рынка или потребности, подкрепленные способностью платить; и это происходит путем... постоянного обратного превращения прибыли в капитал, в то время как, с другой стороны, масса производителей остается привязанной к среднему уровню потребления и должна пребывать в таком положении согласно природе капиталистического производства[138].

Понятие кризисов перепроизводства (в отличие от кризисов сверхнакопления) основано на иных предположениях: о связи реальной зарплаты и роста производительности труда. Кризисы сверхнакопления происходят, потому, что есть такой переизбыток капитала, стремящегося быть инвестированным по имеющимся каналам торговли и производства, что конкуренция среди владельцев капитала заставляет их поднимать заработную плату в соответствии с ростом производительности труда или даже быстрее. Кризисы перепроизводства, напротив, происходят тогда, когда владельцы капитала так успешно повышают конкурентное давление на труд, что реальные зарплаты не могут повышаться столь же быстро, как растет производительность труда, поэтому спрос не растет вместе с предложением.

Как считает Пол Суизи (Paul Sweezy), представление, что реальные зарплаты не растут вместе с производительностью труда, больше согласуется с теорией Маркса о все большем подчинении труда капиталу, чем с противоположным представлением[139]. Но нас здесь не интересует последовательность теории Маркса[140]. Во всяком случае, для наших целей в представлении Маркса о капиталистических кризисах важно не их происхождение, но их следствия — тот факт, что Маркс считал их временем фундаментальной капиталистической реорганизации.

Подобно Адаму Смиту, Маркс подчеркивает, как постоянное и всеобщее падение нормы прибыли превращает конкуренцию между капиталистами из игры, приносящей положительный результат, когда капиталы выигрывают от экспансии друг друга, в игру с нулевой (или даже отрицательной) суммой, то есть в жестокую конкуренцию, первейшей целью которой является вытеснение конкурирующего капитала из бизнеса, даже если для этого надо временно пожертвовать собственными прибылями. Такая трансформация возможна, поскольку существует избыточный капитал, который стремится быть инвестированным в покупку или продажу товаров сверх того уровня, который помешал бы падению нормы прибыли ниже «разумного» или «терпимого». Чтобы помешать или противодействовать такому падению, избыточный капитал должен быть вытеснен.

«Пока все идет хорошо, — писал Маркс, — конкуренция действует как осуществленный на практике братский союз класса капиталистов, так что они делят между собой общую добычу пропорционально доле, вложенной каждым. Но как только речь заходит о распределении не прибыли, а убытка, всякий стремится насколько возможно уменьшить свою долю убытка и взвалить ее на другого. Для всего класса капиталистов убыток неизбежен. Но какая доля придется на каждого отдельного капиталиста, насколько вообще должен разделять его каждый отдельный капиталист, зависит от силы и хитрости, и конкуренция превращается в борьбу враждующих собратьев. При этом дает себя знать противоположность интересов каждого отдельного капиталиста и всего класса капиталистов совершенно так же, как раньше практически прокладывала себе путь через конкуренцию тождественность этих интересов»[141].

Падение нормы прибыли и усиление конкурентной борьбы, однако, не заканчиваются стабилизацией. Напротив, они ведут к разрушению социальной структуры, в рамках которой происходило накопление, и к созданию новой структуры. В изложении Маркса это созидательное разрушение принимает три основные формы: увеличение размера капиталов и реорганизация бизнеса; формирование избытка населения и новое международное разделение труда; появление новых, более крупных центров накопления капитала. Рассмотрим кратко каждую.

Маркс различает концентрацию капитала — увеличение размеров отдельного капитала вследствие накопления — и централизацию капитала, которая превращает «множество мелких [капиталов] в несколько крупных». Когда конкуренция усиливается и норма прибыли падает, «капиталы мелких капиталистов отчасти переходят в руки победителя, отчасти погибают»: «Под так называемым избытком капитала всегда подразумевается, по существу, избыток такого капитала, для которого снижение нормы прибыли не уравновешивается ее массой... или избыток таких капиталов, которые сами по себе не способны к самостоятельным действиям и предоставляются в форме кредита в распоряжение заправил крупных отраслей производства»[142].

Решающей в этом отношении является роль кредитной системы, которая «становится новым и страшным орудием в конкурентной борьбе и в конце концов превращается в колоссальный социальный механизм для централизации капиталов». Централизация, в свою очередь, расширяет и ускоряет технологические и организационные перемены: «Накопление... есть крайне медленный процесс по сравнению с централизацией... Мир до сих пор оставался бы без железных дорог, если бы приходилось дожидаться, пока накопление не доведет некоторые отдельные капиталы до таких размеров, что они могли бы справиться с постройкой железной дороги. Напротив, централизация посредством акционерных обществ осуществила это в один миг»[143].

Централизация и реорганизация капитала происходят одновременно с формированием резервной армии труда и реорганизацией международного разделения труда. Распространение и ускорение технологических и организационных преобразований направляет капиталистическое развитие к капиталоемкому и трудосберегающему производству, создавая «относительно избыточное рабочее население» — по сравнению со средней потребностью капитала в росте. Это избыточное население затем используется для новых циклов капиталистического развития еще в большем масштабе. «Масса общественного богатства, возрастающая в процессе накопления и способная превратиться в добавочный капитал, бешено устремляется в старые отрасли производства, рынок которых внезапно расширяется, или во вновь открывающиеся, как железные дороги и т. д.», потребность в которых возникает из развития старых отраслей производства. Во всех таких случаях необходимо, чтобы возможно было разом и без сокращения размеров производства в других сферах бросить в решающие пункты большую массу людей. Ее доставляет перенаселение»[144].

Производя «неограниченный» запас трудовых ресурсов самостоятельно, то есть в результате развития самого капиталистического производства, «современная промышленная система. .. приобретает ту эластичность, ту способность к быстрому, скачкообразному расширению, пределы которой ставятся лишь запасами сырья и рынком сбыта». И тем не менее этот предел есть не что иное, как следующий барьер, который надо будет преодолеть. Развитие техники не только «непосредственно ведет к увеличению объемов используемого сырья, как, например, хлопкоочистительные машины позволили увеличить производство хлопка», — дешевизна машинного продукта и переворот в средствах транспорта и связи служат орудием для завоевания иностранных рынков. Разрушая там ремесленное производство, использование машинного оборудования принудительно превращает эти рынки в места производства соответствующего сырья: «Например, Ост-Индия была вынуждена производить для Великобритании хлопок, шерсть, пеньку, джут, индиго и т. д. Происходящее в странах крупной промышленности постоянное превращение рабочих в “избыточных” порождает усиленную эмиграцию и ведет к колонизации чужих стран, которые становятся плантациями сырья для метрополии, как Австралия, например, превратилась в место производства шерсти. Создается новое, соответствующее расположению главных центров машинного производства международное разделение труда, превращающее одну часть земного шара в область преимущественно земледельческого производства для другой части земного шара как области преимущественно промышленного производства»[145].

_Маркс повторяет здесь мысль, высказанную в «Манифесте»: низкие цены современной промышленности — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой европейская буржуазия покоряет и реструктурирует мировой рынок. В этом контексте, однако, разрушение некапиталистических экономик других стран и колонизация чужих земель через расселение там избыточного населения создает не новый мир по образу буржуазной Европы, как в «Манифесте», но мир поставщиков сырья для нужд европейской промышленности. Ниже мы вернемся к этой несообразности, которая отражает совершенно иной результат европейского передела мира в рыночные экономики посредством расселения европейцев, как в обеих Америках, и в рыночные экономики, давно уже попавшие в смитовскую западню — ловушку в высокой точке равновесия, — как Индия и Китай. Пока же заметим, что наблюдение Маркса, будто кредит — это «колоссальный социальный механизм для централизации капиталов», относится не только к капиталам, работающим в одной политической юрисдикции, по также к капиталам, функционирующим между разными юрисдикциями.

Здесь мы подходим к третьему важному результату Марксова процесса созидательного разрушения. Поскольку план исследования, как он осуществлялся в «Капитале», абстрагируется от роли государств в экономическом процессе, Маркс останавливается на государственных долгах и кредитной системе в главе о «первоначальном накоплении», то есть «накоплении, являющемся не результатом капиталистического способа производства, а его исходным пунктом». Он тем не менее признает, что государственные долги все больше становились средством перемещения избыточного капитала из угасающих центров накопления капитала в развивающиеся: «Вместе с государственным долгом создается международная кредитная система, которая часто скрывает один из источников первоначального накопления в той или иной стране. Так, гнусности венецианской системы грабежа составили подобное скрытое основание капиталистического богатства Голландии, которой пришедшая в упадок Венеция ссужала крупные денежные суммы. Таково же отношение между Голландией и Англией. Уже в начале XVIII века... Голландия перестала быть господствующей торговой и промышленной нацией. Поэтому одним иг главных ее предприятий становится выдача в ссуду громадных капиталов, в особенности своей могучей конкурентке — Англии. Подобные же отношения создались в настоящее время между Англией и Соединенными Штатами»[146].

Маркс не делает никаких теоретических выводов из этих исторических наблюдений. Несмотря на то что он уделяет много внимания «денежно-торговому капиталу» в третьем томе «Капитала», он так и не вычленяет государственные долги из более общего механизма накопления, «являющегося не результатом капиталистического способа производства, а его исходным пунктом». И тем не менее в приведенном отрывке то, что представляется «исходным пунктом» возникавших центров (Голландия, Англия, Соединенные Штаты), есть также «результат» долгих периодов накопления капитала в действующих центрах (Венеция, Голландия, Англия). В одном важном отношении понятие национального развития имплицитно содержится в приведенном историческом наблюдении и совпадает с таким же понятием Адама Смита, поскольку признает, что имеют значение размеры соответствующих юрисдикционных «вместилищ», в которых происходит накопление капитала. Хотя все четыре «вместилища» (Венеция, Голландия, Англия и Соединенные Штаты) развивались по пути, основанному на внешней торговле, — пути, который Адам Смит называет неестественным, а Маркс — капиталистическим, со временем они стали слишком маленькими для «бесконечного» накопления капитала и начали демонстрировать постоянное падение прибыли. Еще при жизни Маркс увидел начало такого падения в Англии. Во второй части настоящей книги мы покажем, что постоянное падение прибыли происходило не только в Великобритании, но столетие спустя также в Соединенных Штатах.

Несмотря на свои оптимистические ожидания в связи с неисчерпаемой энергией капитализма, позволяющей ему преодолеть все барьеры и ограничения, Маркс должен был признать, что исторически эта энергия была ограничена в пространстве и институционально, о чем говорил Адам Смит. Впрочем, это утверждение верно, только если мы будем рассматривать Марксов список ведущих капиталистических государств как последовательность отдельных географически и во времени ограниченных эпизодов развития капиталистического производства. Но если мы посмотрим на эту последовательность как на связанные между собой стадии капиталистического развития в мировом масштабе, мы получим иную картину — картину, которая вновь подтверждает идею, что энергия капитализма преодолевает все преграды. Маркс неявно соглашается с Адамом Смитом, что все юрисдикционные «вместилища», в рамках которых развивались ведущие капиталистические структуры всех эпох, со временем оказывались перенасыщены капиталом, пережили падение прибыльности и тенденцию к стагнации. Тем не менее он рассматривает кредитную систему как возможность для капитала избежать стагнации посредством миграции в структуру большего размера, чем были Соединенные Штаты по отношению к Англии, Англия по отношению к Голландии и Голландия по отношению к Венеции, и там самораспространение капитализма могло нозобновиться в большем масштабе. Так что даже для Маркса тенденция к бесконечному распространению капитализма реализуется в масштабах всего мира, а не в отдельном государстве.

Шумпетер, вводя понятие созидательного разрушения, как он и сам признает, покрывает только небольшой сегмент рассмотренного Марксом, но вводимое им понятие становится ключевым и позволяет понять то, что оказалось на заднем плане исследования Маркса, или то, что он понял неверно. Например, он считает процветание и депрессию двумя сторонами процесса созидательного разрушения. Для Шумпетера постоянное разрушение старых экономических структур и создание новых путем инноваций не только является «самым важным непосредственным источником прибыли, он также опосредо-ианно производит (благодаря запущенному им процессу) большую часть тех ситуаций, из которых возникают неожиданные прибыли и потери и в которых спекулятивные операции приобретают значительный размах»[147]. В этом процессе исключительные прибыли — «огромные премии, несоизмеримые с затратой сил, достающиеся незначительному меньшинству» — играют двойную роль: «Они обеспечивают постоянное стремление к инновациям, а также стимулируют (гораздо действеннее, чем это сделало бы более “справедливое”, уравнительное распределение) постоянную активность подавляющего большинства предпринимателей, которые получают весьма скромное вознаграждение, либо вовсе ничего, либо даже убытки, но, несмотря на это, прилагают максимум усилий, потому что большие призы у них перед глазами, а свои шансы получить их они переоценивают»[148].

Однако вместо получения огромных премий «подавляющее большинство», действующее «в поле», запускает конкуренцию, которая не просто уничтожает чрезмерную прибыль, но и повсеместно производит потери, разрушая существующие производственные объединения. Соответственно Шумпетер разделяет постоянное действие процесса созидательного разрушения на две фазы: собственно революционную фазу и фазу освоения результатов революции: «В начале этих перемен происходит оживление инвестиций и наступает “процветание”... Когда процесс изменений подходит к концу, а их результаты широким потоком поступают на рынок, устаревшие элементы промышленной структуры устраняются, и господствует “депрессия”»[149].

В представлении Шумпетера инновации, ориентированные на получение прибыли (и их воздействие на конкурентное давление), группируются во времени, производя колебания в экономике в целом — от долгих периодов преимущественного «процветания» до долгих периодов преимущественной «депрессии».

Но, как заявлено в другом месте, можно также предположить, что они группируются в пространстве, так что в приведенной цитате мы можем подставить вместо «где» «пока», и прочитать ее как описание географической поляризации зон преимущественного «процветания» и преимущественно «депрессивных» зон[150].

Несмотря на частое упоминание промышленных структур, шумпетеровское понятие созидательного разрушения имеет еще то преимущество, что определяет инновации, которые лежат в основе этого процесса, как «осуществление новых комбинаций». Здесь подразумеваются не только технологические и организационные нововведения в промышленности, но все “коммерческие нововведения: открытие нового рынка, нового торгового пути, новых источников сырья, размещение на рынке нового продукта или учреждение нового предприятия по закупке или продаже товаров, которые могут вводить экономику в новые русла. Людей, которые осуществляют это, Шумпетер называет предпринимателями; они могут быть, а могут и не быть капиталистами в том смысле, что имеют в своем распоряжении существенный объем средств производства и оплаты. Предпринимателями он называет тех, кто способен увидеть возможность получения сверхприбыли и воспользоваться ею, для этого они меняют установившееся течение экономической жизни. В качестве иллюстрации Шумпетер указывает на современный тип «индустриального магната», «в особенности если он понимает, что не отличается, с одной стороны, скажем, от венецианского торговца XII века... а с другой — от сельского собственника, который не только занимается земледелием и торгует скотом, но имеет, скажем, пивоварню, постоялый двор и лавочку».

Каким бы ни был конкретный человек, предпринимателем, по определению Шумпетера, можно считать только то лицо, которое «осуществляет новую комбинацию», — и оно перестает быть таковым, когда учреждение или «дело» начинает дальше функционировать в рамках кругооборота»[151].

Капиталисты, будучи обладателями денег, притязаний на деньги или материальных товаров, сами могут осуществлять предпринимательские функции, но не эти функции являются для них определяющими. Их специфические функции состоят в том, чтобы обеспечивать предпринимателей средствами оплаты, необходимыми для направления экономической системы в новые русла. Обычно это делается путем кредитования; и поскольку все резервные фонды и сбережения обычно перетекают в институты кредитования, общий спрос на покупательную способность, настоящий или будущий, сосредоточивается в этих институтах, «банкир» является «капиталистом par excellence. Он стоит между теми, кто хочет осуществлять новые комбинации, и владельцами средств производства».

Предоставление кредита в этом смысле действует как приказ экономической системе приспосабливаться к целям предпринимателя, как заказ на товары, в которых он нуждается: это означает вручение ему производительных сил[152].

Производители и коммерсанты, покупая власть, встречаются с предпринимателями на денежном рынке и рынке капитала, где они обменивают настоящую власть на будущую: «В ежедневной ценовой борьбе двух партий решается судьба новых комбинаций».

Все планы и взгляды на будущее экономической системы влияют на [денежный рынок], все условия национальной жизни, все политические, экономические и природные явления... «Рынок денег всегда является как бы штабом капиталистической экономики, откуда исходят приказы ее отдельным отраслям, там, по сути дела, обсуждается и принимается план дальнейшего развития»[153].

Как бы ни отличались представления о капиталистическом развитии Маркса и Шумпетера, они скорее дополняют друг друга, а не противоречат один другому. Шумпетер сам признавался: все, что можно сказать о достижениях капитализма, основано на идеях «Манифеста коммунистической партии», «который представляет собой, хотя и краткий, отчет о блестящих достижениях капитализма»[154]. И в самом деле, я не могу найти в описании Шумпетером созидательного разрушения ничего, с чем бы не мог согласиться Маркс. Различия между Шумпетером и Марксом в основном состоят в различии тех противоречий и тех агентов, которые в будущем приведут к замене капитализма как социальной системы. Но на то, что касалось динамики капитализма, они просто смотрели с разных точек зрения и поэтому видели разные, но совместимые стороны этого явления[155].

Наше концептуальное переформулирование «неестественного» пути развития Адама Смита как пути капиталистического предполагает, что уход Европы от ловушки в высокой точке равновесия придуман не в XIX веке: уходу от промышленной революции XIX века предшествовали и подготовили его предыдущие уходы, осуществленные благодаря масштабным реорганизациям центров и систем европейского капитализма. Эта тенденция неотделима от того, что выделяли и Смит, и Маркс как главную особенность европейского пути: его ориентированность вовне, его погруженность в мировой рынок и «обратное» направление его развития от внешней торговли к промышленности, к сельскому хозяйству. В этой перспективе практика поиска истоков капиталистической динамики (или ее отсутствия) в сельском хозяйстве неверна. Если использовать дорогую Франку метафору, эти исследователи ищут потерянные часы не под тем фонарем: богатство и сила европейской буржуазии зародились не в сельском хозяйстве, а в международной, внешней торговле; и даже промышленность стала основой ее процветания только спустя несколько столетий[156].

Столь же ошибочна широко распространенная практика приписывать капиталистическому развитию на национальном уровне черты, которые исторически характеризовали капиталистическое развитие на мировом уровне, и наоборот. Марксова теория централизации капитала и роста технического разделения труда на все увеличивающихся производственных единицах, например, действительна только на глобальном уровне. Хотя железные дороги были изобретены и впервые появились в Великобритании, только после введения железнодорожных перевозок на гораздо больших географических просторах (в Соединенных Штатах) — а решающую роль в этом сыграл британский избыточный капитал — это нововведение привело к реорганизации капитала в вертикально интегрированные корпорации. И если бы центр капиталистического развития не переместился из Великобритании в Соединенные Штаты, большой скачок вперед в техническом разделении труда, вызванный этой реорганизацией, мог бы не совершиться. В самом деле, несмотря на промышленную революцию (а возможно, благодаря ей) на протяжении XIX века Великобритания переживала консолидацию семейного капитализма и уменьшение (а не увеличение) вертикальной интеграции производственных процессов[157].

Наоборот, точка зрения, будто развитие капиталистического производства предполагает отделение сельскохозяйственных производителей от средств производства их пропитания, которую Бреннер заимствовал у Маркса, имеет некоторый смысл как описание условий, способствовавших развитию капитализма в Великобритании. На глобальном уровне, однако, такое отделение представляется скорее следствием капиталистического созидательного разрушения — а именно плодом относительного избытка населения, — нежели его предпосылкой. Во всяком случае, это определенно не было предпосылкой развития капиталистического производства в других европейских странах, таких как Франция и Швейцария, или в Соединенных Штатах, где сельскохозяйственные основания величайших технических и организационных прорывов в истории капитализма были заложены истреблением туземного населения, насильственным перемещением порабощенных африканцев и переселением туда избыточного европейского населения.

Трудности, с которыми столкнулся Франк, когда захотел установить капиталистическую природу европейского пути развития, заставили его вести поиск примерно так же, как «алхимики искали философский камень, который превращал бы простой металл в золото»[158]. Неудача Франка вполне понятна, он не отступает от твердых эмпирических обоснований, отвергая попытки свести различия между европейским и восточноазиатским путями развития к наличию «капиталистов» в одном регионе и их отсутствию в другом. Как заметил Уильям Роу (William Rowe) и как подтверждается нашими выкладками в главе 11, «какова бы ни была причина, различия между китайской и западной общественной историей с 1500 года объясняются не тем, что Запад открыл капитализм и современное государство, а Китай — нет»[159].

Как мы собираемся детально обсудить позднее, в главе 11, та черта, которая позволяет нам различать европейский и восточноазиатский рыночные пути развития, заключается не в наличии особого бизнеса или правительственных институтов как таковых, но в их комбинации в различных властных структурах. Так, Адам Смит отличает «неестественный» путь развития от «естественного» не по тому, что у первого больше капиталов, но по тому, что капиталы обладают большей властью навязывать свой классовый интерес в ущерб национальному интересу. При капиталистическом пути Маркса (и «неестественном» пути Адама Смита) эта бо лыпая власть превратила государство в «исполнительный комитет буржуазии». И хотя это в лучшем случае преувеличение, а в худшем — искаженная характеристика большинства европейских государств, здесь, возможно, мы имеем вполне точное описание всякого государства — лидера на европейском пути развития. Как сказал Фернан Бродель (Fernand Braudel), «капитализм торжествует лишь тогда, когда идентифицирует себя с государством, когда сам становится государством. Во время первой большой фазы его развития в городах-государствах Италии — Венеции, Генуе, Флоренции — власть принадлежала денежной элите. В Голландии XVII века регенты-аристократы управляли страной в интересах дельцов, негоциантов и крупных финансистов и даже по прямым их указаниям. В Англии после революции 1688 года власть оказалась в ситуации, подобной голландской»[160].

[138] Marx (1978: 465).

[139] Sweezy (1946: 100-108, 133-186).

[140] Как указывает сам Суизи, вопрос, препятствует или нет использование техники либо других трудосберегающих устройств росту зарплат, соответствующему росту производительности труда, нельзя разрешить на общих теоретических посылках. Sweezy (1946: 105-106). Какмыувидим в главах 5 и 6, ответ на этот вопрос можно найти опытным путем.

[141] Marx (1962: 248).

[142] Marx (1959: 625-626; 1962: 246).

[143] Marx (1959: 626-628).

[144] Marx (1959: 628-632).

[145] Marx (1959: 450-451).

[146] Marx (1959: 713, 755-756).

[147] Schumpeter (1954b: 83; 1964: 80).

[148] Schumpeter (1954b: 73-74).

[149] Schumpeter (1954b: 68).

[150] Arrighi, Silver and Brewer (2003: 17-18). См. также главу 8 этой книги.

[151] Schumpeter (1961: 66, 78, 131-136). Шумпетер подчеркивает, что «предпринимательство — особый дар, свойство человеческого характера, никоим образом не зависящее от классовой, социальной принадлежности», предприниматели — это не класс, как землевладельцы, капиталисты или рабочие. Они могут быть выходцами из любого класса общества и, если они успешны, занимают более привилегированное положение. Но <<классовое положение, которого они могут достигнуть, — это не положение предпринимателя, но положение землевладельца или капиталиста, соответственно тому, где он преуспел». Schumpeter (1961: 78-79).

[152] Schumpeter (1961: 69, 74, 107).

[153] Schumpeter (1961: 125-126; выделено мной).

[154] Schumpeter (1954b: 7).

[155] См.: Elliott (1980).

[156] См. Arrighi (1994: гл. 2-3) и главу 8 этой книги. О «потерянных часах» см.: Frank (1998: 338-339).

[157] О роли железных дорог в усилении вертикальной интеграции и о бюро-кратическомуправлении капиталистического предприятия см.: Chandler (1977: гл. 3-5). О роли семейного бизнеса и ослаблении вертикальной интеграции в Британии XIX века см.: Arrighi and Silver (1999: ch. 2).

[158] Франк (1998: 332) цитирует Чаудхури (1990: 84), приводя сравнение с изысканиями алхимика.

[159] Rowe (1990: 262).

[160] Braudel (1977: 64-65).