Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

d — неустойчивое равновесие,

у/р — доход на душу населения,

dy/y — скорость роста дохода,

dp/p — скорость роста населения.

Следствием этих трех допущений является определение трех точек равновесия (е,, d и е2) — точек, где скорость роста доходов и населения одинакова, и поэтому доход на душу населения не меняется. Точка d, однако, отмечает нестабильное равновесие в том смысле, что даже небольшое увеличение (уменьшение) дохода на душу населения приводит к более высокой (низкой) скорости роста доходов, чем рост населения, и следовательно, к повышению (понижению) дохода на душу населения, пока он не достигает е2 (е1). Точки е1 и е2, напротив, представляют стабильное равновесие, и потому при всяком отступлении от них (вправо или влево) меняется скорость роста доходов и роста населения, что возвращает показатель дохода на душу населения к исходной точке. Будучи обе точками состояния равновесия, е2 представляет равновесие низкого уровня, а е2 — равновесие высокого уровня. Равновесие низкого уровня отвечает мальтузианскому представлению о воздействии роста народонаселения на экономический рост, потому что повышению дохода на душу населения выше в) мешает быстрый рост народонаселения; смитовское понятие стационарного состояния, напротив, отвечает скорее представлению о равновесии в высокой точке, потому что росту доходов на душу населения выше е2 препятствует резкое снижение темпов роста доходов.

График 2 может также пролить свет на шумпетеровское понятие экономического развития, в котором не заложена тенденция трансформировать социальную структуру, внутри которой оно протекает. Как только экономика сумеет выбраться из точки равновесия низкого уровня е2 добившись более высокого дохода на душу населения, чем d, экономический рост продолжается вплоть до того, как снижающие факторы не уменьшат скорость роста дохода на душу населения до того уровня, с каким растет население. Как только это произойдет, экономика остается в высокой точке равновесия е2 (стационарное состояние Смита), и дальнейший рост возможен, только если зримая рука государства (или какой-нибудь внешний процесс или действие) не приведет к созданию общественной структуры с большим потенциалом роста — изменение, которое будет представлено на графике 2 движением кривой dy/y вверх и вправо. Это изменение, однако, продвинет экономику к равновесию более высокого уровня; оно не вызовет безграничного роста. Поэтому на графике 2 нельзя изобразить то, что Шумпетер считает самой важной характеристикой развития капиталистического производства, — его тенденции разрушать общественную структуру, внутри которой это развитие протекает, и создавать условия для появления новых структур с более высоким потенциалом роста.

Заявляя, что до Великого расхождения Англия уже развивалась по пути свободного роста, Хуан и Бреннер имеют в виду развитие, для которого характерна именно эта тенденция. Для Бреннера главной составляющей такого развития было отделение непосредственных производителей от средств производства, необходимое условие, заставляющее рабочих продавать свой труд куп-ным производственным единицам, конкурируя друг с другом. Отсутствие этого условия, заявляет он, есть причина того, что рыночное развитие в Китае не стало безграничным, как в Англии. Хуан признает, что большие, использующие наемный труд, фермы существовали в Китае вплоть до XVII века. Но и он считает, что вытеснение таких ферм мелким производством в домохозяйствах было главной причиной того, что рыночное развитие Китая не получило более динамичного характера, свойственного европейскому пути развития.

Представления Хуана и Бреннера — поскольку они заимствованы из критики политической экономии Маркса, к которой мы теперь обратимся, — находятся в резком противоречии с представлениями, изложенными в «Богатстве народов». Развивая широкомасштабное производство и техническое разделение труда до уровня бесконечного экономического развития, они ставят с ног на голову негативное представление Смита об обоих этих явлениях. Тезис Сугихары о непреходящем значении восточноазиатской Революции прилежания не подвергает сомнению конкурентные преимущества широкомасштабного производства, основанного на наемном труде (типичного европейского пути развития). Он, однако, подразумевает, что, во-первых, развитие по европейскому пути имеет свои пределы и, во-вторых, при достижении этих пределов больше перспектив для экономического развития открывается на пути восточноазиатской Революции прилежания. И хотя Сугихара не цитирует в этом контексте Смита, он положительно оценивает небольшое домашнее производство, характерное для восточноазиатского пути. Для такого производства характерны опора на рабочую силу, способную хорошо выполнять разнообразные задачи; гибкая реакция на изменения в природных и социальных условиях производства; предвидение, предотвращение и разрешение проблем управления производством — все это представления в высшей степени смитовские. Как мы увидим в главе 6, это также типично для новейших теорий так называемого гибкого производства. Возможно ли, что восточноазиатское возрождение реабилитирует хотя бы некоторые аспекты смитовского взгляда на рыночное развитие?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны сначала остановиться на понятии рыночного развития капиталистического производства и его роли в понимании Великого расхождения и современного восточноазиатского экономического возрождения. Далее я постараюсь доказать, что теории развития капиталистического производства Маркса и Шумпетера и в самом деле позволяют глубоко понять специфику европейского пути развития. Но они еще меньше, чем историческая социология Смита, полезны в решении вопроса о связи европейского развития на основе внешней торговли с превосходством в военной силе, той связи, которая (по крайней мере в течение трех столетий) позволяла европейцам пользоваться преимуществами растущей интеграции мировой экономики. Поэтому я переформулирую теории Маркса и Шумпетера так, чтобы ответить на этот вопрос на страницах нашей книги.

В своей критике политической экономии — именно так звучит подзаголовок «Капитала» — Маркс не просто высказывает иное, чем у Смита, мнение по некоторым конкретным вопросам, таким как накопление капитала и снижении нормы прибыли или общественное и техническое разделение труда. Он строит свое исследование по совершенно иной программе: он меняет, так сказать, предмет рассуждения и стиль. Его собеседниками выбраны не правители — «законодатели» Смита, а общественные классы. Предмет его рас-суждений не обогащение и возвышение наций, но обогащение и возвышение собственников-капиталистов в противоположность собственникам рабочей силы. Стратегия его анализа исходит не из преимуществ конкуренции на рынке, но из классовой борьбы и научно-технического прогресса в производстве.

Этот иной предмет рассуждений и его строй породили великое смятение относительно имплицитной Марксовой теории национального развития. Я говорю «имплицитной», потому что эксплицитно Маркс такой теории не строил. У него мы найдем только теорию развития капитализма в мировом масштабе, которая, как было отмечено в главе 1, проницательно предвосхищала нынешнее понимание «глобализации», но ошибалась относительно того, что всеобщее капиталистическое развитие «расплющит» мир — в смысле, который в это выражение вкладывает Томас Фридман (Thomas Friedman). И в самом деле, Маркс был так уверен в неизбежности «расплющивания» мира, что всю свою теорию капиталистического производства построил на представлении о мире без границ, в котором рабочая сила полностью лишена собственности на средства производства и все товары, включая рабочую силу, свободно обмениваются по цене, более или менее равной стоимости их производства[124].

Хотя у Маркса не было разработанной теории национального развития, эта теория, имплицитно содержавшаяся в его анализе развития капиталистического производства, отличается от теории Смита в нескольких отношениях. Первое отличие, которым обусловлено остальное, состоит в том, что для Маркса капиталистические агенты участвуют в рыночном обмене для цели иной, чем превращение одних товаров в более выгодные товары. Смит исключает такую возможность, считая, что, хотя товары полезны сами по себе, «деньги не служат никакой иной цели, кроме покупки товаров».

Человек, который покупает, не всегда собирается снова продавать купленное, но может купленное использовать, в то время как тот, кто продает, всегда собирается покупать опять. Один может постоянно проделывать все это, но другой может всегда делать только половину этого. Людям нужны деньги не ради самих денег, но ради того, что на них можно купить[125].

Маркс описывает логику Смита формулой товарного обращения Т-Д-Т, где деньги (Д) есть всего лишь средство превращения серии товаров (Т) в другую, более полезную серию (Т). Затем он противопоставляет эту логику капиталистической, где цикл завершается (то есть цель достигнута), когда деньги (Д), вложенные в покупку определенной комбинации товаров (Т), приносят путем продажи на рынке большее количество денег (Д’). Отсюда общая формула капитала Д-Т-Д, выведенная Марксом, означает лишь то, что для капиталистических инвесторов покупка товаров есть только инструмент увеличения выраженной в деньгах стоимости их активов с Д до Д’. И в самом деле, если и когда складываются обстоятельства для более выгодного помещения в кредитную систему (сравнительно с торговлей и производством товаров), от превращения денег в товары могут вообще отказаться (как в сокращенной формуле капитала у Маркса Д-Д’)[126].

Маркс никогда не разъяснял, почему капиталистические агенты преследуют, казалось бы, иррациональную цель накопления денег ради них самих. В самом деле, своей максимой «Накопляйте, накопляйте! В этом Моисей и пророки!» он, кажется, признается, что не имеет рационального объяснения накопления денег как самоцели. Тем не менее, сформулировав эту максиму, он вскоре заявляет, что «стремление к власти есть элемент желания разбогатеть»[127]. Таким образом, мы возвращаемся к уравнению Гоббса богатство = власть, которое одобри-тельно приводит Смит, сводя власть, связанную с деньгами, к «власти покупать». Маркс решительно отвергает такое ограничение, хотя он не сообщает нам, какую власть доставляют деньги и как она связана с другими видами власти, но вся его работа предполагает, что «бесконечное» накопление денег есть первейший источник власти в капиталистическом обществе.

Это становится очевидным из второго отличия имплицитной Марксовой теории рыночного национального развития и эксплицитной теории того же у Смита. Маркс согласен со Смитом, что европейский путь экономического развития основывается на внешней, а не на внутренней торговле. И в «Манифесте», и в «Капитале» он категорически заявляет, что «современная история капитала», то есть история возвышения буржуазии и господства современной промышленности в Европе, «восходит к установлению в шестнадцатом веке всемирной торговли и всемирного рынка»[128]. Ост-индский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности... Цеховые мастера были отодвинуты промышленным средним классом; [общественное] разделение труда между различными гильдиями исчезло перед лицом [технического] разделения труда в каждой отдельной мастерской[129].

Однако то, что для Смита — «неестественный» путь экономического развития, для Маркса — капиталистический путь. Еще важнее то, что Марксу была совершенно чужда озабоченность Смита необходимостью уравновешивать капиталистическую власть действиями правительства и предпочтение развития на основе сельского хозяйства и внутренней торговли. Он считал, что с переходом к современной промышленности и с установлением мирового рынка правительства полностью утрачивают способность уравновешивать власть буржуазии, которая «завоевала себе исключительное политическое господство в современном представительном государстве», практически сводя роль правительства к роли комитета по управлению делами. Что же до азиатских народов и цивилизаций, которые Смиту представлялись примерами «естественного» пути развития и которые, по мысли Маркса, некогда создали рынки, обеспечившие появление европейского капиталистического пути, то они не имели шанса пережить натиск европейской буржуазии: «Буржуазия... деревню сделала зависимой от города, варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток — от Запада»[130].

Сосредоточившись исключительно на могуществе класса, Маркс забывает рассказать нам, как богатство буржуазии легко может превращаться в политическое могущество внутри страны и в международном масштабе. В национальном масштабе Маркс, соглашаясь, возможно, со Смитом, считает, что богатство и географическое сосредоточение буржуазии дает ей власть навязывать государству свой особый интерес за счет общего национального интереса. Тем не менее он, очевидно, думал, что со времени публикации «Богатства народов» эта власть выросла так сильно, что все попытки уравновесить ее хоть на какое-то время были подавлены. Возможно, впрочем, Маркс не соглашался с Адамом Смитом и думал, что, по крайней мере в некоторых европейских странах, интерес буржуазии совпадал с национальными интересами в том смысле, что капиталистический путь развития, которым шла буржуазия, стал (если перефразировать Антонио Грамши) «считаться и представляться движущей силой... развития всех “национальных” сил»[131].

О механизмах, посредством которых экономическая власть буржуазии превращается во власть одних народов над другими, Маркс выражается яснее, но недостаточно последовательно. Механизм, упомянутый в «Манифесте» и несколько раз в «Капитале», — это конкурентное преимущество капиталистического производства: «Низкие цены ее товаров — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой [буржуазия! разрушает все китайские стены». Однако в одной из последних глав первого тома «Капитала» Маркс прямо называет Опиумные войны против Китая примером того, что военное насилие остается «повивальной бабкой» капиталистического преобразования общества в мире[132].

Как мы увидим дальше в главе 11, даже после того, как британские канонерки разрушили стену правительственных установлений, окружавшую китайскую рыночную экономику, британские торговцы и промышленники с трудом побеждали в конкурентной борьбе своих китайских соперников почти во всех видах деятельности. В том, что касается Китая, реальная военная сила, а не метафорический обстрел артиллерией дешевых товаров была ключевой в подчинении Востока Западу. Если это так, нам необходимо установить, почему «нации буржуа» получают военное превосходство над «нациями крестьян» — или, точнее, сопряжено ли экономическое развитие по капиталистическому пути с наращиванием военной силы в большей степени, чем развитие по рыночному, некапиталистическому пути, и если да, то как. По этому вопросу Маркс говорит даже меньше, чем Адам Смит. Сосредоточившись исключительно на связях капитализма с индустриализмом, Маркс и вовсе не уделяет внимания тесной связи их обоих с милитаризмом. И даже об экономическом превосходстве капиталистического развития он высказывается далеко не так прямолинейно, как Хуан и Бреннер (см. главу 1).

Здесь мы подходим к третьему отличию Маркса от Адама Смита. Как было замечено в главе 2, если исследование Смита уводит его от булавочной фабрики к изучению рынка и разделения труда, то работа Маркса заводит его в сокровенные недра производства, чтобы исследовать отношения между трудом и капиталом и техническое разделение труда. В этих «сокровенных недрах» Маркс обнаруживает, что технические и организационные изменения начинаются не просто с конкуренции между капиталистами и с возникновения новых специализированных отраслей торговли и промышленности, как уже установил Адам Смит, но и в ходе непрекращающегося конфликта капитала с рабочими из-за заработной платы и условий производства. В этом отношении концентрация производства на предприятиях, размер которых постоянно растет, и сопровождающее его все большее техническое разделение — что Адам Смит считал губительным для рентабельности и интеллектуальных качеств рабочей силы — Марксу представлялись важнейшими условиями инноваций, позволявшими капиталистам увеличивать конкурентное давление на рабочих, ставя их в уязвимое положение, когда они могут быть заменены другими рабочими, машинами и комплексом знаний, существующими в организации, которую контролирует капитал.

Если сначала «рабочий... ссужает свою производительную силу» капиталу, потому что ему не принадлежат материальные средства производства товаров, то теперь ему перестает служить сама его производительная сила, если только она не продана капиталу. Она может проявиться, продавшись капиталисту, только в тех обстоятельствах, которые имеются на данном предприятии[133].

Таково центральное положение критики политической экономии Адама Смита Марксом. Каково бы ни было влияние на рентабельность и интеллектуальные качества рабочей силы, увеличение размеров производственных единиц и развитие технического разделения труда — главные условия роста могущества и обогащения владельцев капитала относительно владельцев рабочей силы. Технические и организационные изменения не являются классово нейтральными, они суть инструменты все большего подчинения труда капиталу. Хотя этот процесс классового подчинения связан с постоянным ростом производительности рабочей силы, занятой на капиталистическом предприятии, не вполне ясно, что Маркс думал о воздействии этого процесса на экономическое развитие на национальном, региональном и глобальном уровнях.

Во-первых, он прямо соглашается с Адамом Смитом, что техническое разделение труда производит разрушительное воздействие на мораль и интеллектуальные способности рабочей силы. Техническое разделение труда, говорит он, «превращает рабочего в какого-то урода, вызывая в нем развитие детальных навыков и подавляя целый мир производительных склонностей и способностей». Эта тенденция, в свою очередь, может стать препятствием к дальнейшему экономическому развитию, потому что непрерывное расширение и изменение разделения труда в обществе «постоянно перебрасывает массы труда и капитала из одной отрасли производства в другую» и «потому порождает с необходимостью перемену труда, разнообразие функций, постоянную мобильность рабочего» скорее, чем «уродство», производимое капиталистической формой современной промышленности[134].

Во-вторых, Маркс, кажется, соглашается с Адамом Смитом и в том, что техническое разделение труда в конечном счете не так полезно для экономического развития, как общественное разделение труда. Больше того, даже описывая, как распространялась промышленная революция в разных странах в XIX веке, он почти всегда акцентирует внимание на общественном, а не на техническом разделении труда. В его описании развитие технологий распространяется на разные сферы промышленности, которые «соединены вместе как отдельные фазы одного процесса и все же изолированы друг от друга общественным разделением труда».

Так, «машинное прядение выдвинуло необходимость машинного ткачества, а вместе они сделали необходимой механико-химическую революцию в белильном, ситцепечатном и красильном производстве». Таким же образом революция в хлопчатобумажном прядении привела к изобретению хлопкоочистительной машины, благодаря чему только и сделалось возможным производство хлопка в необходимом теперь крупном масштабе. Но именно революция в способе производства промышленности и земледелия сделала необходимой революцию в общих условиях общественного процесса производства, то есть в средствах связи и транспорта Средства транспорта и связи, унаследованные со времен мануфактур, вскоре превратились в серьезную помеху для крупной промышленности с ее лихорадочным развитием и массовым характером производства, с ее постоянным перебрасыванием масс капитала и рабочих из одной сферы производства в другую и с созданными ею мировыми рыночными связями. ...Связь и транспорт были постепенно приспособлены к крупной промышленности посредством системы речных пароходов, железных дорог, океанских пароходов и телеграфа. Но огромные массы железа, которые приходилось теперь ковать, сваривать, резать, сверлить и формовать, в свою очередь, требовали таких циклопических машин, [которые могли быть созданы только при помощи других машин][135].

Кроме распространения на весь мир, это конкретное описание полностью соответствует представлению Адама Смита об экономическом развитии как процессе, протекающем под воздействием растущего общественного разделения труда, включая возникновение секторов, специализирующихся на производстве средств производства, а также отдельных личностей и организаций, специализирующихся на производстве научных знаний. Если есть что-то специфически капиталистическое в этом процессе распространения промышленной революции, то это не применение наемного труда в производственных единицах, размер которых постоянно увеличивается. Скорее это саморазвитие капитала, лежащее в основе указанного процесса и постоянно нарушающее всякое равновесие между отраслями производства в определенное время: «Правда, различные сферы производства постоянно стремятся к равновесию... Однако эта постоянная тенденция различных сфер производства к равновесию является лишь реакцией на постоянное нарушение этого равновесия»[136]. Это постоянное нарушение равновесия Шумпетер позднее назовет процессом «созидательного разрушения».

Как мы уже говорили в главе 2, представление, что накопление капитала со временем уменьшает норму прибыли, постепенно завершая экономическую экспансию, — это идея не Маркса, а Адама Смита. Для Маркса эта тенденция представлялась реальным, но (в отличие от Смита) вполне преодолимым препятствием: «Воплощая в себе общую форму богатства — [то есть] деньги, капитал есть бесконечная и безграничная энергия, преодолевающая все барьеры... Всякое ограничение представляется преодолимым барьером».

«В соответствии с этой своей тенденцией капитал преодолевает национальную ограниченность и национальные предрассудки, обожествление природы, традиционное, самодовольно замкнутое в определенных границах удовлетворение потребностей и воспроизводство старого образа жизни. Капитал разрушителен по отношению ко всему этому, он постоянно все это революционизирует, сокрушает все преграды, которые тормозят развитие производительных сил, расширение потребностей, многообразие производства, эксплуатацию природных и духовных сил и обмен ими»[137].

Этот бесконечное и безграничное движение неотделимо от склонности капиталистического производства к кризисам. Адам Смит не говорит о кризисе, когда описывает ситуацию сверхнакопления, усиления конкуренции капиталов и падения доходности — всех факторов, тормозящих развитие. Для него такое положение есть естественное следствие процесса экономического развития, ограниченного определенными географическими и институциональными условиями. Для Маркса, напротив, общее и постоянное падение нормы прибыли в экономике, где торговля, производство и накопление осуществляются ради прибыли, поневоле переживается как кризис, то есть период нестабильности и беспорядочного функционирования. Еще важнее, что, исключая возможность того, что капиталистические агенты аккумулируют деньги ради денег, или, точнее, ради той общественной и политической власти, которую они приносят, и недооценивая все большее подчинение труда капиталу в процессе производства, Адам Смит исключает и возможность так называемого кризиса перепроизводства. Маркс же, напротив, приписывает по меньшей мере такую же важность этому виду кризиса, как и кризисам, связанным со сверхнакоплением капитала и падением нормы прибыли.

[124] При всей своей нереалистичности эта посылка оправдывалась теоретической задачей Маркса продемонстрировать, что даже в идеальных условиях совершенной конкуренции растущее подчинение труда капиталу на рабочем месте вместе с постоянно растущей стоимостью товаров, необходимых для воспроизведения рабочей силы, как можно ожидать, приведет к относительному обогащению и усилению владельцев капитала сравнительно с владельцами рабочей силы. Эта посылка, однако, не имела (и не имеет) смысла при описании действительных условий развития капитализма в разное время и в разных регионах. И в самом деле, в определенных исторических экскурсах, особенно явно — в описании классовой борьбы во Франции, Маркс сам отходит от своей критики политической экономии, определяет классовые интересы относительно их политико-экономического контекста (как делает Смит) и даже не упоминает «сокровенные недра производства». CM.: Arrighi, Hopkins and Wallerstein (1989: ch. 1).

[125] Smith (1961: I, 460).

[126] Marx (1959: 146-155; 1962: 343-344).

[127] Marx (1959: 592-595).

[128] Marx (1959: 146).

[129] Marx and Engels (1967: 80).

[130] Marx and Engels (1967: 82, 84).

[131] Gramsci (1971: 181-182).

[132] Marx and Engels (1967: 84); Marx (1959: 751).

[133] Marx (1959: 360).

[134] Marx (1959: 383-384).

[135] Marx (1959: 360-363; 486-489).

[136] Marx (1959: 355-356).

[137] Marx (1973: 334, 408, 410); Маркс К. Экономические рукописи 1857-1859 годов.