Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этот первый аргумент в пользу «естественного» пути развития просто констатирует, что наилучший возможный путь развития национальной рыночной экономики — начать с расширения и совершенствования сельского хозяйства и внутренней торговли. Это расширение и совершенствование создают условия для спонтанного развития производственной деятельности вместе с поддержкой сельскохозяйственной деятельности. Рост сельского хозяйства и промышленности, в свою очередь, создает излишек товаров, которые выгоднее продавать за границей в обмен на другие товары первой необходимости, чем на внутреннем рынке. По мере того как внешняя торговля увеличивает размеры рынка, возникают новые возможности для появления новых специализированных отраслей производства и для накопления капитала сверх того, что может быть вложено с прибылью «в области обслуживания потребления и поддержки производительного труда этой страны». Когда такое происходит, «избыточная часть капиталов естественно, перетекает в транзитную торговлю и употребляется для выполнения таких же функций в интересах других стран»: «Транзитная торговля представляет собой естественный результат и признак значительного национального богатства, но она, по-видимому, не является естественной причиной его. Те государственные люди, которые проявляли склонность содействовать ее развитию посредством специальных поощрительных мероприятий, очевидно, принимали результат и признак явления за его причину»[108].

Этот аргумент в пользу «естественного» пути развития дополняется два другими аргументами, выражающими антиур-банистское предубеждение Адама Смита. Как замечает Розенберг, это предубеждение есть логическое следствие двух тезисов Смита: что географическая концентрация превращает районы городов в центр сдерживания процесса конкуренции и что сельское население меньше подвержено негативным последствиям разделения труда, чем городское[109].

«Жители города, будучи собраны в одном месте, легко могут сговариваться между собою и вступать в соглашения. Ввиду этого даже самые незначительные городские ремесла объединялись почти везде в цехи; и даже там, где они не объединялись в цехи, среди них обыкновенно преобладают корпоративный дух, вражда к чужеземцам и посторонним, нежелание держать учеников или сообщать секреты своего ремесла; часто добровольными организациями и соглашениями они предупреждают ту свободную конкуренцию, которую они не могут воспретить изданием соответствующих постановлений... Сельские жители, рассеянные на больших пространствах друг от друга, не могут так легко сговариваться между собою. И они не только никогда не объединялись в цехи, но среди них никогда не преобладал цеховой дух»[110].

Различие сельской и городской ситуации, часто подкрепленное законодательством, позволяет городским жителям «повышать цены на их товары, не опасаясь свободной конкуренции своих соотечественников... и иностранцев». Хотя «землевладельцы, фермеры и сельские рабочие» оказываются теми, кто платит эти высокие цены, они редко выступают против поддерживаемых государством городских монополий, потому что «вопли и софистические доводы купцов и фабрикантов легко убеждают их в том, что частный интерес одной части, притом незначительной, общества тождествен с общим интересом целого»[111]. Адам Смит повторяет здесь высказанную раньше мысль о способности получателей прибыли навязывать обществу свой классовый интерес, который не соответствует общему интересу. Но при этом он проводит различие между сельскими и городскими рабочими, чего не делал раньше, рассуждая о живущих на прибыль, на ренту и на зарплату. Он говорит, что отношения неравного обмена между городом и деревней были на пользу не только купцам и промышленникам, их создавшим, но и городским рабочим.

Именно в этом контексте Смит утверждает, что сельскохозяйственный рабочий меньше, чем промышленный, подвержен негативному воздействию разделения труда. Хотя «обычно его считают образцом глупости и невежества», сельскохозяйственный рабочий редко лишен «рассудительности и внимания», необходимых, чтобы обращаться с разнообразными инструментами, которыми он работает, и с материалами, над которыми он трудится: «Его умственные способности, поскольку он привык наблюдать большее разнообразие предметов, обыкновенно гораздо выше способностей тех, все внимание которых с утра до ночи направлено на выполнение одной или двух весьма простых операций». Больше того, изменение условий сельскохозяйственного производства «в зависимости от любой перемены погоды, а также от других случайных обстоятельств требует гораздо большей сообразительности, чем в том случае, когда операции эти всегда одни и те же или почти одни и те же». И в самом деле, если бы им дали шанс получить небольшую собственность, сельскохозяйственные рабочие стали бы лучшими предпринимателями, чем крупные собственники[112].

Если бы не ограничения на конкуренцию в городских районах, более высокий интеллект и лучшие навыки сельскохозяйственных рабочих отразились бы в их более высоком положении и зарплате по сравнению с городскими, как это происходит в странах, последовавших по пути «естественного» развития (Китай). Иное положение в тех странах, которые идут по пути «неестественного» развития (как в Европе). Адам Смит тем не менее замечает, что, по крайней мере, в Великобритании это «неестественное» положение дел изменяется под давлением присущего ему внутреннего противоречия: «Эту перемену следует считать необходимым, хотя и запоздавшим последствием тех чрезвычайных преимуществ и покровительства, которыми пользовалась городская промышленность. Накопленный в городах капитал в конце концов становится столь значительным, что... имея своим следствием усиление конкуренции, необходимо ведет к уменьшению прибыли. А падение прибыли в городе ведет к оттоку в деревню капитала, который, создавая новый спрос на сельский труд, необходимо ведет к повышению заработной платы. Капитал... растекается затем по всей стране и, будучи вложен в сельское хозяйство, отчасти возвращается в деревню, за счет которой в значительной мере был первоначально накоплен в городе»[113].

Адам Смит советует законодателям содействовать этому спонтанному превращению «неестественного» пути развития в «естественный». Обосновывая свой совет, Смит заявляет, что «главная задача политической экономии всякой страны состоит в увеличении ее богатства и могущества». ТГ всё же капитал, приобретенный в стране торговлей или промышленностью, очень непрочен и ненадежен, если только «не обеспечить его вложением в культивацию и улучшение земель».

Смит уверен, что купец не обязательно гражданин какой-нибудь конкретной страны. Ему в значительной степени безразлично, откуда он ведет свою торговлю, и самое небольшое неудовольствие заставит его отозвать капитал из той или иной страны и перевести в другую, разрушив поддерживаемое этим капиталом производство. Ведь этот капитал не принадлежит конкретной стране, пока он не вложен в конкретные строения или в культивацию земель: «Повторяющиеся потрясения войн и революций легко иссушают источники богатства, если оно порождается одной лишь торговлей. Богатство, возникающее в результате прочных улучшений в сельском хозяйстве, более устойчиво и может быть уничтожено только в результате сильнейших катаклизмов, вызываемых грабежами и опустошениями вражеских и варварских народов в продолжение одного или двух столетий подряд, как это было некоторое время до и после падения Римской империи в западных областях Европы»[114].

Связь «богатства» с «властью», устанавливаемая Адамом Смитом, когда он суммирует причины того, что европейскому «неестественному» пути развития следует трансформироваться в «естественный», возвращает нас к его представлению о политической экономии как «об отрасли знания, необходимой государственному деятелю и законодателю»: «Как говорит Гоббс, богатство — это сила». Сразу же после цитаты из Гоббса Смит добавляет, что «человек, который приобретает или получает по наследству большое состояние, необязательно приобретает вместе с ним или наследует политическую власть, гражданскую или военную»: «Состояние, может быть, дает человеку средства приобрести ту или другую, но одно лишь обладание этим состоянием не дает ему непременно такую власть». Богатство «дает ему немедленно и непосредственно лишь возможность покупать, располагать всем трудом или всем продуктом труда, который имеется на рынке»[115].

Как подчеркивает Альберт Хиршман, отъем власти, приобретаемой за счет контроля над средствами применения силы, властью, которую приносит богатство, был для Адама Смита самым важным результатом развития торговли и промышленности[116]. До этого крупные землевладельцы использовали избыток продукции лишь для того, чтобы увеличить число своих вассалов, которые составляли их частную армию. В этих обстоятельствах центральной власти было очень трудно сдерживать агрессию крупных землевладельцев, которые «развязывали войну по своему усмотрению почти непрерывно друг против друга и очень часто против короля», превращая страну в место «насилия, грабежа и беспорядка». Но то, чего не могла добиться центральная власть политическими методами и силой оружия, постепенно было обеспечено «тихим и незаметным воздействием внешней торговли и промышленности».

Торговля и промышленность «давали крупным землевладельцам то, на что они могли выменивать излишки своего производства и что могли потреблять сами, не делясь со своими арендаторами или вассалами... За пару бриллиантовых пряжек или что-нибудь столь же легкомысленное и бесполезное они платили такую цену, что на это можно было целый год содержать тысячу человек, а значит, отдавали соответствующее влияние и власть... Таким образом, в обмен на удовлетворение самого ребяческого, низменного и нелепого тщеславия они постепенно отдали всю свою власть и влияние и стали столь же незначительными, как любой обычный торговец или зажиточный горожанин. В городах и в сельской местности создавались свои постоянные органы управления, но у них не было достаточно власти, чтобы воздействовать друг на друга»[117].

Адам Смит здесь, кажется, забыл, что, хотя богатство не дает политическую власть «немедленно и непосредственно», оно есть средство добиться ее обходными путями; забыл он и то, что повсюду называет торговцев и промышленников (чьи власть и авторитет здесь называются незначительными) способными навязывать государству и обществу свои интересы вопреки общему интересу. В главе 3 мы увидим, что упрощенное представление Смита о деньгах исключительно как о средстве оплаты ограничивает его способность видеть долгосрочные и широкомасштабные связи между погоней за прибылью и погоней за властью. Впрочем, в контексте обсуждаемой здесь темы мы можем разрешить кажущееся противоречие между противоположными заявлениями Адама Смита относительно внешней торговли и промышленников (в одном месте он пишет, что это усиливало центральное правительства, а в другом — что это создавало властные силы, мешавшие способности центрального правительства преследовать национальные интересы), заметив, что эти заявления относятся к разным функциям и «стадиям» национального развития.

Первое заявление относится к централизованному законному применению силы на территории существующего или будущего государства. Здесь Смит осуждает режим военно-феодального правления и приветствует ту роль, которую играет внешняя торговля и мануфактуры в преодолении его особой европейской формы (феодализма) посредством расширения рыночного обмена города с деревней. Второе заявление, напротив, относится к такой ситуации, когда законное применение силы было уже успешно централизовано и окончательно установилась национальная рыночная экономика. В этих обстоятельствах «неестественное» избыточное развитие внешней торговли и мануфактур становится главным препятствием для способности центрального правительства преследовать национальные интересы. Вот почему Адам Смит советует законодателям уравновешивать власть торговцев и промышленников, заставляя их конкурировать друг с другом, снижая цены и прибыли. В одной ситуации власть центрального правительства ограничивают землевладельцы, контролирующие средства насилия; в другой — торговцы и промышленники, в руках которых находится богатство. Но в обеих ситуациях Смита более всего волнует установление и поддержание способности центрального правительства преследовать национальные интересы.

Соблюдение национальных интересов, несмотря на все, что угрожает и препятствует этому внутри страны, конечно, неразрывно связано с соблюдением этих интересов и на международной арене. И Адам Смит не оставляет сомнения, что «защита общества от насилия и вторжения других независимых обществ» есть «первейший долг правителя» и он «гораздо важнее, чем богатство». Поэтому в интересах национальной обороны он с готовностью поддержит политику, которая, по его мнению, отрицательно влияет на благосостояние нации. «Если какая-либо отдельная отрасль промышленности необходима для защиты отечества, не всегда благоразумно оставаться зависимыми от соседей в деле снабжения ее всем необходимым, и может оказаться целесообразным обложение всех других отраслей промышленности для ее поддержания, если иначе она не может существовать внутри страны». Так же Адам Смит оценивает Навигационный акт 1651 года, который предоставлял британским кораблям монополию на британскую торговлю. «Возможно, это самое мудрое из экономических постановлений Англии», пусть оно и порождено скорее «национальной враждой», чем экономическими соображениями: «Как раз в это время национальная вражда была нацелена именно на тот объект, который порекомендовал бы самый глубокомысленный мудрец, — на морскую мощь Голландии, которая единственная могла угрожать безопасности Англии»[118].

Адам Смит видел немалое противоречие между потребностями национальной обороны и нуждами экономического развития страны. Растущее национальное богатство делает страну все привлекательнее для ее более бедных соседей. Но разделение труда, на котором основан рост богатства, подрывает военные способности множества людей. В странах, население которых в основном занято землепашеством и скотоводством, мало развита внешняя торговля и есть лишь небольшое производство в рамках домохозяйств, поэтому «каждый мужчина там... или воин, или легко им становится». Иначе обстоят дела в странах, где большая часть населения работает на производстве, в сельском хозяйстве или торговле. Род занятий не дает им возможности быть готовыми к войне, у них нет времени практиковаться в военном деле. С ростом национального благосостояния и разделения труда «великое множество людей становятся совершенно не воинственными... и если государство не примет каких-то новых мер для общественной обороны, естественные привычки людей сделают их неспособными защитить себя»[119].

Советуя законодателям, какие меры следует принять, чтобы разрешить противоречие между тенденцией экономического развития делать страну все более подверженной нападению извне и все менее способной к обороне, Адам Смит опирается в первую очередь на распространение своей теории преимуществ общественного разделения труда на «искусство войны».

Степень развития техники, как и других сфер деятельности, с которыми искусство войны неразрывно связано, определяет уровень, которого может достичь это искусство в то или иное время. Но чтобы довести его до этого максимально совершенного уровня, необходимо, чтобы оно стало основным или единственным занятием определенного разряда граждан, и разделение труда здесь так же необходимо, как и во всякой другой деятельности[120].

Распространение разделения труда на искусство войны, однако, не может быть частной инициативой. В других занятиях «разделение труда естественным образом появляется в силу благоразумия отдельных лиц»... но только государство может заставить частного гражданина «отдать большую часть своего времени этому особому занятию». С этой точки зрения современная регулярная армия имеет ряд преимуществ по сравнению с ополчением. Она дает возможность специализации в разных военных ремеслах; она помогает добиться стабильности, порядка и беспрекословного подчинения командам, что в «современных армиях важнее... чем умелое обращение солдат с оружием»; она «с неодолимой силой утверждает закон суверена в самых дальних уголках империи и в меру своих сил поддерживает регулярное управление в тех странах, которые иначе не признают никакого»[121].

Так что даже в вопросах национальной обороны Смит больше всего обеспокоен проблемой централизации власти в руках национальных правительств. Но, завершая обсуждение «великой переменой в искусстве войны, которую принесло изобретение огнестрельного оружия», он ставит вопрос, на который «Богатство народов» однозначного ответа не дает. Смит объясняет нам, что главное следствие этой великой перемены состояло в дальнейшем увеличении финансирования «обучения и насаждения дисциплины среди солдат в мирное время и их использования во время войны». Вооружение и снаряды становятся все дороже, дорожает и возведение городских укреплений, необходимых, чтобы «сдерживать атаку вражеской артиллерии хотя бы несколько недель». Неизбежным результатом стало поистине революционное преобразование международных отношений.

В современной войне большие расходы на огнестрельное оружие дают очевидное преимущество народу, который более способен нести эти расходы, а следовательно, народу богатому и цивилизованному над народом бедным и варварским. В древние времена народам богатым и цивилизованным было трудно защищаться от народов бедных и варварских. В Новое время бедным и варварским народам трудно защищаться от народов богатых и цивилизованных. Изобретение огнестрельного оружия... на самом деле благоприятно для сохранения и распространения цивилизации[122].

Тут немедленно возникает два ряда вопросов. Во-первых, возможно ли, что преимущества, приобретаемые странами благодаря современным вооружениям, при прочих равных условиях больше у тех, кто шел «неестественным» путем экономического развития, чем у приверженцев «естественного» пути, поскольку у первых выше роль промышленности, внешней торговли и навигации? А если это так, то как же мог Смит предпочитать «естественный» путь развития, коль скоро он придавал больше значения обороне, чем богатству? Или, другими словами, не подвергнутся ли «богатые и цивилизованные» народы, развиваясь «естественным» путем, агрессии со стороны менее «богатых и цивилизованных», шедших по пути «неестественного» развития, что и происходило уже на глазах Смита в Индии и что, возможно, произойдет и в Китае? Во-вторых и в тесной связи с вышесказанным, если богатство, приобретенное «неестественным» путем, есть залог военного превосходства и если военное превосходство позволило европейцам воспользоваться преимуществам растущей интеграции мировой экономики за счет неевропейских «варварских» и «цивилизованных» народов, как об этом заявлял Смит в приведенном во введении высказывании, то как же «торговля всех стран со всеми» может привести к «равенству сил», как утверждал тот же Смит? Какие силы (если они существуют) могут помешать этой торговле производить положительную обратную связь 80 обогащения и усиления народов европейского происхождения и порочный круг обеднения и ослабления большинства других народов?

Эти вопросы выходят за рамки исторической социологии Смита. Но для нас они являются важнейшими. Для ответа на них мы должны снова проанализировать разные концепции экономического развития, уже исследованные в главе 1, а затем посмотреть, какой свет проливают теории развития капиталистического производства Маркса и Шумпетера на закат и возрождение Восточной Азии как ведущего региона мирового развития.

Глава 3. Маркс, Шумпетер и «бесконечное» накопление капитала и власти

Произведенная реконструкция исторической социологии Адама Смита подтверждает, что не случайно мы «обнаружили» Адама Смита в Пекине, о чем говорилось в главе 1. Смит не только видел в позднем императорском Китае пример рыночной экономики, но также считал, что эта экономика зашла почти так далеко, как только могла. Я говорю «почти», потому что Адам Смит считал, что дальнейшее развитие внешней торговли, в особенности если бы эта торговля велась китайским флотом, принесла бы Китаю еще больше богатства. Но даже при этом недостатке Китай, а не Европа представлялся ему образцом рыночной экономики, образцом, которому должны следовать и другие правительства.

В этом смысле точка зрения Франка, что, по Адаму Смиту, «Европа запоздала в развитии богатства народов», правильна лишь отчасти. Действительно, Смит считал, что экономическое развитие в Европе происходило в рамках меньших, чем Китай, национальных экономик и по «неестественному» пути, что меньше отвечало национальным интересам, чем «естественный» путь Китая. Однако Адам Смит видел и то, что Голландия достигла богатства, сравнимого с китайским, хотя очень уступает Китаю по площади.

В более общей форме проблема смитовского понятия роста, которым пользуются Вон, Франк и Померанц, а также их критики (см. главу 1), заключается в представлении Смита, будто экономическое развитие идет не по одному пути, но по двум разным путям: «неестественному», или основанному на внешней торговле, типичному для Европы, и «естественному», или основанному на внутренней торговле, типичному для Китая. Таким образом, Смит, подобно де Врису, Хуану и Бреннеру, считает, что Китай и Европа в своем развитии шли совершенно разными путями; впрочем, в отличие от этих авторов, Смит не считает, что потенциал роста европейского пути больше, чем китайского. Напротив, он считает, что оба ведут к стационарному состоянию, или к равновесию высокого уровня. В рассматриваемое время Китай и Голландия уже достигли этого состояния, а экономический рост во всех других странах, включая еще «недонаселенные» и «недообеспеченные» капиталом североамериканские колонии, со временем приведет к тому же.

Введенное Смитом понятие стационарного состояния (и производное от него понятие «ловушка в высокой точке равновесия») не следует, как это часто делают, смешивать с мальтузианским понятием давления народонаселения на экономический рост. Разница между ними может быть разъяснена с помощью графика 2, где е1 представляет собой равновесие низкого уровня развития, о котором говорил Мальтус, а е2 — равновесие высокого уровня, похожее на стационарное состояние Смита[123]. Горизонтальная ось х показывает уровень дохода на душу населения (у/р), где у — доход, а р — население. Вертикальная ось у показывает и скорость роста дохода (dy/y), и скорость роста населения (dp/p). Таким образом, кривая dy/y описывает соотношение между скоростью роста доходов (dy/y) и уровнем дохода на душу населения (у/р). Мы видим, что растущий уровень дохода на душу населения до определенного момента сопровождается подъемом, а после этого момента — падением скорости роста доходов. Кривая dp/p показывает соотношение скорости роста населения (dp/p) и уровня дохода на душу населения (у/р). На ней видно, что рост уровня дохода на душу населения до определенного момента сопровождается повышением, а затем понижением скорости роста населения. Хотя обе кривые имеют схожую форму, как видно на графике, рост населения набирает скорость быстрее, чем рост дохода на нижних уровнях дохода на душу населения, и снижается не так резко на высоких уровнях. Когда кривая dy/y проходит выше, чем кривая dp/p, скорость роста дохода превосходит скорость роста населения, и поэтому доход на душу населения (у/р на горизонтальной оси) увеличивается; когда кривая dy/y ниже, чем кривая dp/p, скорость роста населения превышает скорость роста доходов, и поэтому доход на душу населения (у/р на горизонтальной оси) снижается.

е1 — ловушка в низкой точке равновесия,

е₂ — ловушка в высокой точке равновесия,

[108] Smith (1961: I, 395).

[109] Rosenberg (1965: 138fn).

[110] Smith (1961: I, 140-141; см. также: II, 483-484).

[111] Smith (1961: I, 142-143).

[112] Smith (1961: I, 141-142; 410-419).

[113] Smith (1961: I,142-143). О более высокой оплате сельскохозяйственного труда в Китае сравнительно с промышленным см. также: Smith (1961: II, 201).

[114] Смит. Указ. соч., т. 1, с. 570.

[115] Smith (1961: I, 35).

[116] Hirschman (1977: 100-102).

[117] Смит. Указ. соч., т. 1, с. 561-562.

[118] Смит. Указ. соч., т. 2, с. 89.; т. 2, с. 239. Более детально см.: Haakonssen (1981: 93-95, 160ff).

[119] Smith (1961: II, 216-220).

[120] Smith (1961: II, 219).

[121] Смит. Указ. соч., т. 2, кн. 5, с. 247.

[122] Смит. Указ. соч., т. 2, кн. 5, с. 248.

[123] График 2 заимствован у Ричарда Нельсона и аналогичен тому, что приводится им для иллюстрации теории ловушки в низкой точке равновесия. См.: Nelson (1956). Та же идея в более разработанном виде у Leibenstein (1963).