Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Критикуя сторонников экономики предложения, Бреннер противопоставляет их представлениям о мировой экономике как о сумме ее национальных компонентов свою попытку выделить в ней системные процессы с их собственной логикой.

Занимаясь главным образом институтами, политикой и властью, теоретики экономики предложения рассматривают страны в терминах национального государства и национальной экономики; для них международная экономика — это своего рода расширенный вариант национальных экономик, а системные экономические проблемы возникают из суммирования местных проблем. Я же, напротив, принимаю международную экономику — накопление капитала и рентабельность системы в целом — за теоретически выгодную позицию для анализа ее кризисов и кризисов ее национальных компонентов[226].

Хотя Бреннер и ставил перед собой обширнейшие задачи, он не выполнил обещаний и сосредоточился почти исключительно на трех национальных экономиках — американской, японской и немецкой — и их взаимоотношениях, лишь изредка затрагивая другие западноевропейские страны и «экономическое чудо» стран Восточной Азии. Китай мимолетно появляется в конце «Глобальной нестабильности» и на последних страницах «Бума и пузыря». В послесловии 2006 года к «Глобальной нестабильности» Бреннер не мог не упомянуть поразительные экономические успехи, сделанные Китаем со времени первой публикации книги. Впрочем, автор заявляет, что подъем Китая не меняет того вывода, который он делает на основе анализа экономики Соединенных Штатов, Германии и Японии[227].

Подавляющее большинство государств мира и основная часть населения, как видно, не оказывают никакого влияния на функционирование бреннеровской мировой экономики. Он, правда, признает, что, сосредоточившись на трех странах, «вносит некоторую диспропорцию», но, не уточняя существа этой диспропорции, продолжает ограничиваться рассмотрением лишь трех стран. Во-первых, в 1950 году Соединенные Штаты, Германия и Япония вместе «производили 60% продукции (по паритету покупательной способности) семнадцати ведущих капиталистических стран, а к 1994 году этот показатель повысился до 66%». Во-вторых, каждая из трех экономических систем «возглавляла большие региональные объединения, где эти страны не только лидировали, но и придавали динамизм остальным». И наконец, «взаимодействие этих трех экономических систем было... одним из ключевых моментов продвижения вперед развитого капиталистического мира в послевоенный период»[228].

Однако у нас есть основания поставить эти выводы под сомнение. Действительно, общий вес трех рассматриваемых экономик велик, но меньше, чем устанавливают источники Бреннера[229]. Тем не менее, как видно на графике 3.1, их совокупная доля в мировом экспорте долгое время оставалась ниже 30%, и хотя в 1980-е годы рост доли немецкого и японского экспорта компенсировал и даже перекрывал падение американского экспорта, с середины 1990-х доли всех трех стран быстро снижались, а экспорт Китая быстро возрастал. Более того, совокупная доля добавленной стоимости в производстве этих трех стран — на чем сосредоточен Бреннер — значительно уменьшилась во время Большого спада. Это снижение было прежде всего вызвано быстрой индустриализацией многих стран мирового Юга — что Элис Амсден (Alice Amsden) назвала подъемом «остальных»). Даже без учета Китая доля мирового Юга в добавленной стоимости, созданной мировой обрабатывающей промышленностью, выросла с 10,7% в 1975 году до 17,0% в 1998-м, а его доля в мировом экспорте промышленных товаров росла еще быстрее и поднялась с 7,5% в 1975 году до 23,3% в 1998-м[230]. Обращаясь к экономике мирового Юга лишь попутно и бегло, Бреннер упускает один из самых динамичных элементов интенсификации конкуренции, которой он приписывает величайшую важность.

Вторая проблема, возникающая в связи с тем, что Бреннер ограничивается тремя странами, гораздо серьезнее: анализируя динамику развития капитализма, он фактически исключает из рассмотрения политику. Несомненно, взаимоотношения Соединенных Штатов, Японии и Германии были одним из решающих факторов эволюции мирового капитализма после Второй мировой войны, но, конечно, не единственным и даже не самым важным. Как пришлось признать Бреннеру (цитату мы привели в главе 4), во время Большого бума взаимодействие Соединенных Штатов с Германией и Японией полностью определялось рамками отношений Соединенных Штатов, СССР и Китая, диктуемых холодной войной. Глубокое влияние на кризис доходности, обозначивший переход от Большого бума к Большому спаду, как и на Великую стагфляцию 1970-х, оказал параллельный кризис американской гегемонии, который был вызван эскалацией вьетнамской войны и последующим поражением США. Что до неолиберальной контрреволюции Рейгана—Тэтчер, то она не была всего лишь (или в первую очередь) ответом на неразрешенный кризис доходности, она прежде всего была ответом на углубление кризиса гегемонии. И все время конкуренция между капиталистами и взаимодействие трех крупнейших мировых экономик определялись широким мировым политическим контекстом. Почти полное отсутствие этого контекста в изложении Бреннера есть на самом деле источник не только искажений, но и неопределенности.

 ^{Источник: WTO International Trade Statistics.}

Рассмотрим теперь связь кризиса доходности конца 1960-х — начала 1970-х годов и одновременного падения золотого стандарта доллара. Как мы видели, Бреннер молча признает, что свою роль в отказе от золота сыграли политические соображения, но тем не менее он считает, что первым и определяющим фактором была конкурентная борьба между американскими производителями и их немецкими и японскими конкурентами. Мы уже отмечали шаткость этого аргумента, игнорирующего сравнительно независимую роль сопротивления рабочих в этом кризисе. Однако самым важным была не конкуренция между капиталистами и не отношения между трудом и капиталом, но прямое, а в особенности косвенное воздействие эскалации вьетнамской войны на платежный баланс Соединенных Штатов. Хотя Вьетнам в изложении Бреннера показательно отсутствует, эти «вьетнамские» проблемы нет-нет да и прогладывают у автора. Так, говорится, что «возросшие расходы на войну во Вьетнаме» были причиной внезапного роста инфляции в США, которая в 1965-1973 годах замедлила, хотя и не остановила совсем рост реальной заработной платы. Этот рост инфляции, в свою очередь, вызвал ослабление конкурентного положения американских производителей как внутри страны, так и за рубежом по сравнению с положением их немецких и японских конкурентов[231].

Эти случайные наблюдения демонстрируют, что даже Бреннер вынужден признать, что за усилением конкуренции Соединенных Штатов с иностранными производителями и превратностями борьбы между трудом и капиталом в США и других странах просматривается в высшей степени систематическая и при этом политическая переменная, которую он в своем исследовании не принял во внимание. Эта незамеченная переменная есть борьба за власть, в ходе которой правительство США стремилось силовыми методами сдержать национализм и коммунизм в третьем мире. Эскалация войны во Вьетнаме не смогла остановить сопротивления вьетнамцев, напротив, она вызвала к жизни широкую оппозицию войне в самих США, и эта борьба достигает наивысшей точки в те же годы, что и кризис доходности. Как я указывал в другом месте, издержки войны, включая расходы на программы, призванные остановить рост оппозиции внутри США, не только еще больше уменьшали прибыль, но и стали основной причиной коллапса бреттон-вудского режима установления фиксированного валютного курса и последовавшей затем массивной девальвации американского доллара[232].

Как считает Бреннер, девальвация доллара 1969-1973 годов помогла Соединенным Штатам переложить груз кризиса доходности на Германию и Японию и сдерживать давление на доходы роста заработной платы внутри страны. Но я бы сказал, что это перераспределение груза было скорее побочным продуктом той политики, которая имела своей главной целью освободить правительство США в его борьбе за влияние в третьем мире от монетарных пут. По крайней мере, поначалу упразднение золотого стандарта дало правительству США исключительную свободу действий в том, чтобы получать мировые ресурсы за счет простой эмиссии своих денег[233]. Впрочем, эта свобода не предотвратила поражения Соединенных Штатов во Вьетнаме и не остановила стремительного падения престижа США, а затем и их мощи. Скорее даже наоборот, она усугубила это падение, запустив мировую инфляционную спираль, которая угрожала разрушить всю кредитную систему США и мировую структуру накопления капитала, от которой американские богатство и сила теперь зависели больше, чем когда-либо[234].

Падение американской мощи и престижа достигло самой низкой точки в конце 1970-х, когда произошли революция в Иране, новый подъем цен на нефть, вторжение Советского Союза в Афганистан и другие серьезные испытания американского доллара. Бреннер едва упоминает этот углубляющийся кризис гегемонии США как контекст 1979-1982 годов, когда американское правительство перешло от мягкой экономической политики к политике чрезвычайной строгости. Он, правда, объясняет эту перемену «невероятным натиском на доллар, который угрожал его положению как международной резервной валюты». Но он не дает сколько-нибудь удовлетворительного объяснения этого поворота и не уделяет внимания страхам арабов по поводу Афганистана и Ирана, каковые (согласно утверждению Business Week) стояли за подъемом цены на золото до наивысшего в истории значения 875 долларов в январе 1980 года[235]. Как и в случае ликвидации золотовалютного стандарта доллара десятью годами ранее, главной движущей силой монетаристской контрреволюции 1979-1982 годов были война и революция на мировом Юге, а не конкуренция между капиталистами трех крупнейших экономик мира. Фундаментальные изменения в монетарной сфере снова оказали значительное воздействие как на капиталистическую конкуренцию, так и на классовую борьбу в ведущих промышленных регионах мира. Но сильнейшим стимулом этих перемен был неразрешенный кризис американской гегемонии в третьем мире, а не кризис доходности как таковой.

Для определения особенностей Большого спада конца XX века сравним его со спадом 1873-1896 годов. В этих двух спадах различия в отношениях Юга и Севера, хотя о них редко говорят, еще более существенны, чем противоречия между трудом и капиталом. Самое важное и всеобъемлющее отличие состоит в том, что первый Большой спад пришелся на время последних и наиболее масштабных территориальных завоеваний Севера и колонизации Юга, в то время как позднейший спад происходил в конце величайшей в мировой истории деколонизации[236]. Между этими двумя мировыми событиями произошел «бунт против Запада» первой половины XX века, который (как считал Барра-клу, см. введение) знаменовал начало совершенно новой эпохи мировой истории. Хотя в 1990-х казавшаяся неограниченной власть Запада выставляла бунт Юга как событие незначительное, если не бесполезное, ни истоки, ни траектория, ни последствия последнего Большого спада не могут быть правильно поняты, если не принимать во внимание кардинальную перемену в отношениях Юга и Севера, случившуюся за полвека до того. В подтверждение этого тезиса я снова обращусь к монетарным аспектам двух Больших спадов.

Выше мы уже установили, что последний спад принял инфляционный характер, потому что было невозможно (ни в социальном, ни в политическом смысле) подчинить отношения труда и капитала в ведущих регионах дисциплине металлического стандарта, как в конце XIX века. Однако природа и сила социальной напряженности в ведущих промышленных регионах сами в высокой степени зависят от политических особенностей отношений того или иного экономического центра с периферийными регионами. Посмотрим, как была связана приверженность Великобритании золотому стандарту с извлечением ею доходов из Индийского субконтинента. Индийская империя Великобритании находилась в критическом положении по двум главным параметрам.

Во-первых, в военном отношении: по словам лорда Солсбери, «Индия — это английская казарма у восточных морей, где мы можем совершенно даром взять столько войск, сколько хотим»[237]. Финансируемые исключительно индийскими налогоплательщиками, эти войска представляли собой колониальную армию в европейском стиле и постоянно использовались в бесконечных войнах, посредством которых Великобритания открывала для западной торговли, инвестиций и влияния Азию и Африку[238].

Эти войска были «железной рукой в бархатной перчатке викторианской экспансии... главное средство принуждения в распространении по миру промышленного капитализма»[239]. Еще в 1920 году солдаты из Индии составляли 87% в войсках Великобритании, введенных в Ирак для подавления массового восстания против британской военной оккупации: «Возможно, величайшая проблема англоязычной империи нашего времени очень проста: у Соединенного Королевства была индийская армия, у Соединенных Штатов ее нет»[240].

Во-вторых, и это не менее важно: печально известные «сборы на метрополию» и контроль Банка Англии за валютными резервами Индии превратили Индию в «точку опоры» в деле завоевания Великобританией мирового финансового и коммерческого первенства. Дефицит платежного баланса Индии в расчетах с Великобританией и активное сальдо со всеми другими странами позволили Великобритании покрыть свой дефицит текущего счета операций со всем остальным миром. Без принудительного взноса Индии на платежный баланс имперской Великобритании последняя не смогла бы «использовать доход от своих зарубежных инвестиций для дальнейших капиталовложений за границей и вернуть в международную валютную систему ликвидные средства, которые она получила в виде дохода на инвестиции». Более того, денежные резервы Индии «составили тот фонд, masse de manoeuvre, который британские финансовые органы могли использовать для пополнения собственных резервов и для того, чтобы Лондон оставался центром международной финансовой системы»[241].

Навязывая денежную дисциплину в стране и рабочим, и капиталистам, правящие круги Великобритании столкнулись с совершенно иной ситуацией, чем руководители Соединенных Штатов столетие спустя. Осуществление функций мирового гегемона, включая бесконечные войны на мировом Юге, в свое время не вызывало инфляционного давления, подобного тому, какое вызвала в США вьетнамская война. Войны Великобритании не только обеспечивались индийскими деньгами, но и велись индийскими и другими колониальными войсками, они не потребовали тех расходов, которые правительство США должно было понести для сдерживания внутренней оппозиции растущим военным потерям.

Но помимо покрытия военных расходов в отличие от США в конце XX века Великобритания могла интернализировать доходы, то есть воспользоваться ими для своих внутренних потребностей, и, напротив, экстернализировать, распределить между колониями, расходы на бесконечные «структурные реформы» в связи с переходом английской валюты на металлический стандарт. Принудительный контроль над активным сальдо платежного баланса Индии позволил Великобритании переложить груз собственного постоянного торгового дефицита на индийских налогоплательщиков, рабочих и капиталистов[242]. В постко-лониальном мире такое прямое принуждение было уже невозможно. Перед Соединенными Штатами встал суровый выбор: или сальдировать торговый и расходный дефицит решительным сокращением национальной экономики и зарубежных вложений, или отдавать все большую долю доходов зарубежным кредиторам. Выбор инфляционной стратегии управления кризисом был продиктован не только общественной и политической невозможностью подвергнуть американскую экономику серьезному сокращению, но и тем, что эта стратегия могла облегчить конкурентное давление на американских производителей со стороны иностранных производителей. Кроме того, это была более или менее осознанная попытка не выбирать между двумя в равной степени неприемлемыми вариантами. Углубляющийся кризис гегемонии США в конце 1970-х и вызванный им невероятный натиск на доллар были суровым напоминанием, что откладывать выбор больше нельзя.

Монетарная контрреволюция, начатая в последний год пребывания у власти администрации Картера и активно проводимая при Рейгане, была прагматическим ответом на эту ситуацию. Как замечает Бреннер, полная смена курса скорее усугубила кризис доходности, чем смягчила его. Но он не замечает, что эта смена действительно остановила, вопреки ожиданиям ее противников, стремительный упадок мощи Соединенных Штатов предшествующих пятнадцати лет[243]. Чтобы понять, почему вдруг процесс пошел вспять, мы снова должны перенести фокус нашего анализа и рассмотреть критически те процессы конкуренции между капиталистами, которые Бреннер ставит в центр своего исследования.

Бреннер, как мы видели, приписывает постоянное «перепроизводство и избыток мощностей» после 1973 года отчасти поведению давно работающих на рынке компаний с более высокими издержками, у которых были «все основания защищать свои рынки и контратаковать, ускоряя процесс совершенствования технологий и дополнительных инвестиций в основной капитал», а отчасти — действиям правительств США, Японии и Германии, которые скорее усиливали, а не ослабляли основную тенденцию «слишком малого числа выходов из процесса и слишком большого числа входов в него». Мы также заметили, что если действия правительств занимают в рассказе Бреннера центральное положение, то теоретически более важные рассуждения о компаниях по большей части носят характер дедуктивных выводов на базе косвенных свидетельств.

Главный недостаток этого решающего аргумента состоит в том, что он сфокусирован почти исключительно на производстве. Бреннер прямо не объясняет этого, как не объясняет он и того, почему его анализ построен на экономике США, Японии и Германии. Теоретическое и историческое определение капитализма именно как промышленного капитализма, которое поддерживает большинство ученых, как марксистов, так и немарксистов, Бреннер принимает за догмат вероучения, не требующий разъяснений. Однако доля добавленной стоимости в мировом производстве была сравнительно небольшой и постоянно сокращалась: с 28% в 1960 году до 24,5% в 1980-м и до 20,5% в 1998-м. Причем в большей степени она сокращалась в «развитых», в понимании Бреннера, капиталистических странах, так что совокупный показатель для Северной Америки, Западной Европы, Австралии и Японии упал с 28,9% в 1960 году до 24,5% в 1980-м и до 19,7% в 1998-м[244].

Хотя Бреннер и осознавал наличие этой проблемы, он считал ее симптомом экономического кризиса, а не поводом, чтобы подвергнуть сомнению свою сосредоточенность исключительно на производстве. Но гигантскую экспансию непроизводственных отраслей в 1980-х он считал «симптомом глубокого спада экономической активности, сопровождающего кризис промышленности в экономике США, который можно для удобства назвать деиндустриализацией со всеми вытекающими из этого негативными последствиями»[245]. Так что лишь в одном случае Бреннер посчитал необходимым объяснить, почему его в первую очередь интересует промышленность.

Уже давно аналитики преуменьшают важность производственных отраслей, указывая на сокращение их доли в общей занятости и в ВВП. Но в 1990-е годы американский производственный сектор в целом все еще дает 46,8% общих доходов, относящихся к нефинансовому сектору (экономика в целом минус финансовый сектор в целом), в 1999 году он дал 46,2%. Этот рост доходности производственных отраслей (рассчитанный до уплаты налогов) и стал источником параллельного восстановления доходности в частной экономике в целом[246].

Но даже если не принимать во внимание тот факт, что причины исключения показателей финансового сектора неясны, надо признать, что такое объяснение не выдерживает проверки фактами. Как показала на основе тщательного анализа доступных данных Грета Криппнер (Greta Krippner), в 1980-х годах общие доходы финансового сектора, страхования и недвижимости почти сравнялись с долей доходов производственных отраслей (а в 1990-х превзошли ее). Но еще важнее, что в 1970-х и 1980-х годах сами нефинансовые компании резко увеличили инвестиции в финансовые активы по сравнению с инвестициями в строительство и оборудование, их доходы все больше стали зависеть от финансовых источников, нежели от производственной деятельности. Особенно важен вывод Криппнер о том, что производство не только доминирует в этом процессе «финансиализации» реальной экономики, но и возглавляет его[247].

Бреннер нигде не приводит признаков перепроизводства и избытка производственных мощностей, а Криппнер приводит многочисленные признаки «финансиализации» реальной экономики. Однако Анвар Шейх (Anwar Shaikh) выделяет два признака «загрузки мощностей» в американской промышленности: один основан на его собственных расчетах, а другой — на расчетах Федеральной резервной системы, который мы можем грубо принять за обратный показатель избытка производственных мощностей[248]. В течение всего периода 1947-1995 годов оба показателя постоянно колебались, не обнаруживая никакой долгосрочной тенденции. А именно, соответствуя логике Бреннера, оба показателя — в особенности показатель Шейха — показывают, что избыток мощностей в американской промышленности резко сократился в последние годы Большого бума и еще более резко вырос во время кризиса доходности, который знаменовал переход от Большого бума к Большому спаду. После 1973 года оба показателя, напротив, обнаруживают большие колебания, но ничто не поддерживает тезис Бреннера о том, что продолжительный спад характеризовался экстраординарным избытком мощностей. Таблицы ФРС демонстрируют возвращение показателей загрузки производственных мощностей к уровню 1950-х годов и не обнаруживают никакой тенденции ни в ту, ни в другую сторону. В то время как показатели Шейха указывают, что в 1970-е годы загрузка производственных мощностей была выше, чем в 1950-е, и продолжала расти в 1980-е и в 1990-е, что свидетельствует о сравнительно низком и к тому же постоянно снижающемся уровне избытка мощностей.

Принимая во внимание то, что можно вычислить при помощи этих приблизительных показателей, а также точные заключения Криппнер, можно всерьез усомниться в сделанных априори заключениях Бреннера относительно поведения давно присутствующих на рынке производителей с более высокими издержками. Основным ответом этих компаний на вторжение на их рынок конкурентов, издержки которых ниже, была не энергичная защита их инвестиций и контратака посредством дополнительных вложений в основной капитал, что еще больше увеличивает излишек производственных мощностей. Хотя такая реакция тоже имела место, основной ответ был, если смотреть с их позиций, гораздо более рациональным. Столкнувшись с ростом международной конкуренции, в особенности в секторах, связанных с интенсивной торговлей, таких как промышленность, действующие производители с высокими издержками ответили на падение доходности перенаправлением денежных потоков, полученных как доход от инвестиций в основной капитал и сырье, на ликвидность и накопление по финансовым каналам.

Это опытным путем установила Криппнер. Но этого мы должны были ожидать и теоретически, когда оборот на капитал, инвестированный в торговлю и производство, падает ниже некоторого уровня, а конкуренция между капиталистами делает итог нулевым или даже отрицательным. В этих условиях, которые, по Бреннеру, характеризуют Большой спад, высокими становятся риски и неопределенность при реинвестировании денежных потоков, полученных как доход, в торговлю и производство. Так что деловая хватка подсказывает, что их надо использовать для повышения ликвидности активов как оружия не только для защиты, но и для наступления в процессе эскалации конкурентной борьбы — как в отдельно взятой отрасли промышленности или другой сфере экономической деятельности, где до сих пор работала та или иная компания, так и на других возможных направлениях. Потому что ликвидность не только позволяет избежать «уничтожения стоимости основного капитала, что рано или поздно произойдет из-за сверхнакопления капитала и интенсификации конкуренции как в новых, так и в старых видах деятельности, но также получить по договорной цене активы, клиентов и поставщиков менее рассудительных и «слишком богатых» предприятий, которые продолжали инвестировать средства, полученные в виде доходов, в основной капитал и сырье.

В некотором смысле эта стратегия конкурентной борьбы есть не что иное, как продолжение иными средствами логики продуктового цикла, которую и сам Бреннер использует в другом контексте. Логика продуктового цикла ведущих капиталистических структур конкретной эпохи состоит в том, чтобы постоянно переводить средства (используя всевозможные «инновации») из тех сегментов рынка, где уже слишком много игроков и потому меньше доход, в другие, пока еще не слишком переполненные и потому более доходные. Когда с усилением конкуренции на рынке уменьшается число сравнительно доступных и доходных сегментов, ведущие капиталистические структуры имеют лишь одно последнее прибежище, куда они могут отступить и где могут переложить конкурентное давление на других. Это последнее прибежище есть шумпетеровская «штаб-квартира капиталистической системы» — финансовый рынок[249].

В этом отношении американский капитал в конце XX века шел по пути, аналогичному тому, по которому шел британский капитал за сто лет до этого, что также было ответом на усиление конкуренции в промышленности через «финансиализацию». Как указывал Хелфорд Маккиндер (Halford Mackinder) в своем выступлении перед лондонскими банкирами на рубеже веков, когда «финансиализация» британского капитала достигла уже продвинутой стадии, индустриализация других стран повысила значение каждой отдельной клиринговой конторы, которая «всегда будет там, где владеют наибольшим капиталом... Ведь [мы] — в основном люди, владеющие капиталом, а те, кто владеет капиталом, всегда участвуют в деятельности мышц и мозгов в других странах»[250]. Так действительно и было в эдвардианскую belle époque, когда почти половина активов Великобритании была размещена за рубежом и около 10% национального дохода составляли проценты на инвестированный за рубежом капитал[251].

[226] Brenner (1998: 23; выделено в оригинале).

[227] Brenner (2006: 323-329, 340-343).

[228] Brenner (1998: 9).

[229] Если использовать данные Всемирного банка, включающие больше показателей, их совокупная доля в мировом ВВП остается практически неизменной, изменяясь лишь незначительно, от 53,1% в 1960 году до 53,6% в 1999-м (по подсчетам Всемирного банка в 1984-м и 2001 годах). В мировой ВВП не включаются бывшие коммунистические страны (СССР и Восточная Европа), а также другие страны, для которых нет сопоставимых данных на 1960-й и 1999 годы. Однако есть все основания полагать, что исключение этих данных увеличило приведенные цифры самое большее на 1-2%.

[230] Amsden (2001 and 2003: таблицы 1 и 2). Пересчитывая показатели Ам-сдена с тем, чтобы включить Китай, я получил рост доли Юга в добавленной стоимости, созданной мировой промышленностью, с 11,9% в 1975 году до 21,8% в 1998-м. Как будет указано далее, это увеличение доли Юга в добавленной стоимости, созданной промышленностью, отражает сильную конвергенцию Юга с Севером по уровню индустриализации, которая, однако, сопровождалась отсутствием конвергенции по доходам. См.: Arrighi, Silver and Brewer (2003a, 2003b, 2005).

[231] Brenner (1998: 97; 2002: 102, 119).

[232] Arrighi (1994: 300-308, 320-321).

[233] Parboni (1981: 47, 89-90).

[234] Arrighi (1994: 310-314, 317-320). Как мы увидим в главе 6, так называемый первый нефтяной шок 1973-1974 годов был решающей промежуточной переменной в мировой инфляционной спирали, соединившей кризис американской гегемонии конца 1960-х — начала 1970-х годов с разрушительным натиском на американский доллар конца 1970-х.

[235] Цит. по: Moffitt (1983: 178).

[236] О волнах колонизации и деколонизации гм.: Bergesen and Schoenberg (1980).

[237] Цит. по: Tomlinson (1975: 341).

[238] В Азии и Африке в период 1837-1900 годов Великобритания провела 72 военные кампании. Bond (1967: 309-311). По другим подсчетам, в 1803-1901 годах Великобритания воевала в 50 крупных колониальных войнах. Giddens (1987: 223).

[239] Washbrook (1990: 481).

[240] Ferguson N., Cowboys and Indians. The New York Times, May 24, 2005. В 2003 году США оказали сильное давление на правительство Индии, чтобы та ввела в действие целую дивизию численностью 17 тысяч человек. Но даже если бы индийское правительство согласилось, внутриполитическая ситуация в стране просто не позволила бы сделать это: «Оглядываясь назад, понимаешь, что это было решающим событием первых тридцати месяцев иракской войны. Отсутствие индийских войск означало, что никаких других больших подкреплений [как ни странно, за исключением британского контингента] коалиции ждать было неоткуда». Rogers P. Fragments of the ‘War on Terror’. OpenDemocracy, August 25, 2005.

[241] De Cecco (1984: 62-63). Полный перечень того, что Англия получила от Индии в конце XIX— начале XX века, см.: Bagchi (2005: 239-243).

[242] О постоянном торговом дефиците Великобритании см. также: Frank (1978) и de Сессо (1984).

[243] Arrighi (1994: 323-324).

[244] Процентные показатели были рассчитаны Всемирным банком в 1984-м и в 2001 годах. Приведены показатели для тех стран, относительно которых имелись данные в 1960-м, 1980-м и в 1998 годах. Добавленная стоимость — это ВВП.

[245] Brenner (2002: 79).

[246] Brenner (2002: 68-70; выделено в оригинале).

[247] Krippner (2005). Анализ Криппнер основан на данных, представленных в отчете о финансовых потоках ФРС; счетах национального дохода и производства Бюро экономического анализа; отчете о налоговых поступлениях IRS Corporation; а также на данных платежного баланса и данных IRS Corporation о зачете корпоративных налогов, уплаченных за границей.

[248] Shaikh (1999: 140-141). Проблема с использованием этих двух показателей (и вообще всякого показателя для замера бреннеровского «избытка мощностей») состоит в том, что, как мы уже отмечали, Бреннер всегда употребляет два понятия вместе: «перепроизводство» и «избыток производственных мощностей» — и нигде не разъясняет, как их разделить. Из-за этого невозможно выделить надежный показатель для «производства» и для «избытка мощностей». Но если только термин «избыток мощностей» не является «лишним», не имеющим собственного значения, есть основания полагать, что увеличение бреннеровского «избытка мощностей» отражается в уменьшении «загрузки мощностей», и наоборот.

[249] Как уже отмечалось в главе 3 и будет подробнее рассмотрено в главе 8, эта тенденция интенсивной, охватывающей всю систему межкапиталистической конкуренции выливаться в постоянную «финансиализацию» капитала является самым ярким проявлением связи всех различных форм, какие принимал исторический капитализм до и после промышленной революции. Более подробно эта тенденция рассмотрена в: Arrighi (1994: 220-238).

[250] Цит. по: Hugill (1993: 305).

[251] Cairncross (1953: 3, 23). Как заметил Питер Матиас (Peter Mathias), британские зарубежные инвестиции «не были просто “действующим вслепую капиталом” но “действующим вслепую капиталом” рантье (rentiers) в руках финансистов и бизнесменов, имевших в виду ту торговлю, которая расцветет, когда предприятие уже начнет свою деятельность». Строительство британских железных дорог в США и тем более в таких странах, как Австралия, Канада, Южная Африка и Аргентина, «помогало Великобритании. .. в открытии этих бескрайних просторов и развитии экспорта сырья». Mathias (1969: 329); см. также: Chapman (1992: 233ff).