Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К концу 1970-х американская макрополитика дефицита федерального бюджета, исключительно дешевых денег и «нарочитого пренебрежения» к обменному курсу доллара достигла пределов своих возможностей в поддержании экономического роста и восстановлении конкурентоспособности и рентабельности американской промышленности. Эта политика «дала возможность развитым капиталистическим экономикам преодолеть рецессию, ставшую результатом нефтяного кризиса 1974-1975 годов, и продолжить экономический рост до конца десятилетия». Тем не менее «кейнсианские стимулы оказались в высшей степени противоречивыми» по своим результатам. Поддерживая развитие спроса внутри страны и на мировом рынке, «кейнсианские лекарства не могли покончить с излишком производственных мощностей и с перепроизводством, препятствуя применению горького лекарства, каким были бы вытеснение с рынка мелких производителей и действительный застой — исторически расчищавшие путь для новых подъемов [рентабельности]». Низкая рентабельность, в свою очередь, лишала предприятия «возможности и желания... увеличивать поставки, как в прошлом, когда доходы были высокими... В результате при постоянном росте дефицита государственного бюджета в 1970-х не столько увеличивалась производительность, сколько росли цены». Постоянно растущее давление инфляции сопровождалось побившим все рекорды дефицитом платежного баланса США. К 1977-1978 годам этот дефицит «вызвал невероятный натиск на американскую валюту, угрожая положению доллара как международной резервной валюты и в перспективе [расчищая путь] для решительных перемен».

Решительную перемену принесла монетаристская революция Рейгана—Тэтчер в 1979-1980 годах[186].

По Бреннеру, главной целью изменения экономической политики было восстановление рентабельности, не только и даже не в первую очередь в промышленности, но прежде всего в низкопродуктивном секторе услуг, а также во внутреннем и внешнем финансовом секторах посредством сокращения корпоративного налогообложения, роста безработицы и упразднения контроля над капиталом. Однако в отличие от предшествующих, кейнсианских, решений монетаристские средства должны были восстановить рентабельность благодаря горькому лекарству — вытеснению мелких производителей. Беспрецедентно жесткие условия кредитования привели к выдавливанию с рынка огромного числа высокозатратных и низкорентабельных компаний, которых раньше поддерживала кейнсианская система доступного кредита. Хотя инфляционное давление вскоре было взято под контроль, рекордно высокая реальная ставка процента и растущий доллар, с ней связанный, «угрожали ускорить мировой обвал, который начался бы с Соединенных Штатов»[187].

Обвала удалось избежать благодаря «неожиданному» — и при этом масштабному — возвращению кейнсианства. «Грандиозная программа Рейгана по увеличению расходов на вооружение и снижению налогов для богатых... отчасти компенсировала издержки жесткого монетаристского кредита и позволила экономике работать дальше». Конечно, благодаря политике Рейгана вернулись торговый и текущий дефицит, и при этом с лихвой, в особенности «потому, что с этого момента остальной мир все больше старался избежать кейнсианского бюджетного дефицита». Как и в 1970-е годы, беспрецедентный дефицит привел к «впрыскиваниям спроса, в которых была нужда... чтобы вытащить мировую экономику из рецессии 1979-1982 годов». В противоположность тому, что происходило в 1970-е, однако, возросший американский дефицит не привел к давлению на доллар. Напротив, благодаря исключительно высокой реальной ставке процента и подталкиваемый министерством финансов Японии, в Соединенные Штаты хлынул капитал со всего мира, так что американская валюта стала высоко цениться[188].

Общее действие ослабления инфляционного давления, высокой реальной ставки процента, массивного притока капитала и растущего в цене доллара — все это отвечало цели рейганов-ской администрации: укрепить американский финансовый капитал. Однако происшедшее оказалось «катастрофой для больших секторов американской промышленности». Под сильным давлением Конгресса и руководителей множества ведущих корпораций рейгановской администрации не оставалось ничего иного, как «совершить эпохальный поворот вспять». Главным в этом возврате оказалось соглашение «Плаза», заключенное 22 сентября 1985 года, по которому «большая пятерка» под давлением США согласилась на совместные действия для облегчения положения американских производителей, снизив обменный курс доллара. Уже на следующий день в дополнение к принятому соглашению США решительно осудили «нечестные» торговые операции других стран. Это осуждение вскоре материализовалось в нарастающих угрозах, поддерживаемых новыми постановлениями, в особенности Комплексным законом о торговле и конкурентоспособности от 1988 года и американо-японской инициативой по преодолению структурных препятствий на пути торговли между этими двумя странами (Structural Impediments Act 1989 года), которые закрывали рынок США для ведущих (главным образом восточноазиатских) иностранных конкурентов, ставших «дубинкой, которая ограничивала импорт в США [посредством “добровольных ограничений экспорта”] и принуждала открыть иностранные рынки для экспорта из США и прямых иностранных инвестиций»[189].

Стремясь к радикальной девальвации доллара, вступив на путь протекционизма и мер по «открытию рынка», рейганов-ская администрация следовала за администрациями Никсона, Форда и Картера. Результат этих инициатив, однако, в 1980-х и в начале 1990-х годов отличался от того, чего удалось добиться в 1970-е.

Соглашение «Плаза» и то, что за ним последовало, привело к полному изменению американской промышленности и стало важной вехой в мировой экономике в целом. С этого началось десятилетие непрерывной и значительной девальвации доллара по отношению к марке и иене, сопровождаемой замораживанием реальной заработной платы. Так что была одновременно открыта дверь для восстановления конкурентоспособности американской промышленности и расширения экспорта, для первого за сто лет кризиса немецкой и японской промышленности и беспрецедентного взрыва производственной экспансии (на основе экспорта) в Восточную Азию, где экономики по большей части привязывали свои валюты к доллару и таким образом обеспечивали своим экспортерам конкурентные преимущества перед японскими экспортерами, когда в 1985-1995 годах доллар упал[190].

К 1993 году тенденции развития, вызванные к жизни соглашением «Плаза», а также предшествующим изменением структуры американской промышленности за счет вытеснения мелких производителей с американского рынка, обусловленным беспрецедентно жесткими условиями кредита в начале 1980-х, привели к возрождению в США рентабельности, инвестиций и производства. Перефразируя Веблена, можно сказать, что употребленные правительством лекарства от «болезни чувств» американского бизнеса, казалось, наконец добрались до самого корня зла и восстановили доходы до приемлемого уровня. Лечение, однако, имело некоторые серьезные побочные эффекты.

С точки зрения Бреннера, главная проблема состояла в том, что возрождение американской экономики произошло за счет ее японского и западноевропейских конкурентов, и это возрождение очень мало затрагивало такие глубинные факторы, как излишек производственных мощностей и пере-t производство, которые преследовали мировую экономику. Особенность американского возрождения (с нулевой суммой выигрыша) стала проблемой и для самих Соединенных Штатов. Во-первых, медленный рост спроса в мире, в особенности связанное с этим усиление международной конкуренции в производстве, ограничивал масштабы возрождения и здесь. Еще больше дело осложнялось тем, что Соединенные Штаты едва ли могли допустить «серьезный кризис своих главных партнеров и соперников», в особенности Японии.

Указанные противоречия всплыли после мексиканского кризиса песо в 1994-1995 годах, когда и сам этот кризис и усилия Соединенных Штатов по спасению мексиканской экономики привели к новому натиску на доллар, что обострило тенденцию к его падению, зародившуюся в предшествующее десятилетие. Когда иена достигла самого высокого показателя (79) по отношению к доллару в апреле 1995 года, «японские производители не могли даже покрыть свои переменные издержки, и... японская машина роста, кажется, заскрежетала и затормозила». Однако, переживая шок от мексиканского коллапса и его разрушительного воздействия на стабильность международных финансов (а также принимая во внимание маячившие на горизонте президентские выборы 1996 года), администрация Клинтона просто не могла пойти на риск повторения в Японии мексиканского варианта.

Даже если бы японский кризис удалось предотвратить, возможно, началась бы широкомасштабная продажа принадлежащих Японии американских активов, в особенности долгосрочных казначейских обязательств. Такой ход событий подстегнул бы ставку процента, напугал финансовый рынок и, возможно, поставил бы только-только начавшую выправляться экономику США под угрозу рецессии[191].

Соединенные Штаты в лице министра финансов Роберта Рубина заключили с Германией и Японией соглашение о совместных действиях, направленных на то, чтобы остановить рост иены и падение доллара. Такое обратное движение предполагало снижение ставок процента в Японии сравнительно со ставками в США и более масштабные покупки Японией обеспеченных преимущественно долларом ценных бумаг, прежде всего государственных казначейских обязательств, а также покупку Германией и США долларов на валютных рынках. Это соглашение, которое позднее назвали «соглашение “Плаза” наоборот», стало ошеломляющим и совершенно неожиданным, это был разворот политики Соединенных Штатов, а также их главных союзников и соперников на сто восемьдесят градусов; впрочем, таким же разворотом было в свое время (в 1985 году) и само соглашение «Плаза»[192].

В результате этих крутых поворотов правительства крупнейших в экономическом отношении держав менялись ролями, исполняя свой менуэт взаимной помощи. «Точно так же, как Японии и Германии пришлось принять соглашение “Плаза“... чтобы спасти американскую промышленность от кризиса в первой половине 1980-х, заплатив со своей стороны высокую цену, так же и Соединенные Штаты [были теперь] обязаны оказать такую же помощь идущим к кризису секторам японской промышленности — снова с эпохальными результатами»[193]. Эти эпохальные результаты трансформировали процесс американского экономического возрождения в бум и пузырь второй половины 1990-х годов.

Еще до 1995 года восстановление прибыльности в промышленности Соединенных Штатов приняло вид повышения цен на бирже. Благодаря соглашению «Плаза» для иностранных инвесторов это повышение оказалось еще большим, поскольку росла цена доллара. Еще важнее то, что соглашение «прорвало плотину, и на финансовые рынки США хлынули наличные деньги из Японии, Восточной Азии и других стран, что резко снизило ставки процента и вызвало значительный рост корпоративных займов ради финансирования покупки акций на фондовой бирже». Решающей в этом отношении стала политика Японии. Японские власти не только прямо вкачивали деньги в государственные ценные бумаги Соединенных Штатов и доллар и подстегивали японские страховые компании последовать тем же путем, ослабив ограничения на зарубежные вложения. Сократив учетную ставку до 0,5%, они позволили инвесторам, прежде всего американским, занимать в Японии иены почти задаром, конвертировать их в доллары, а затем инвестировать эти доллары на фондовых биржах по всему миру, в особенности в США[194].

Поток привязанного к США иностранного капитала и обусловленный этим обстоятельством сильный доллар стали главными причинами превращения наблюдавшегося до 1995 года фондового бума в «мыльный пузырь». Впрочем, Бреннер считает, что этого могло не произойти, если бы не политика Федеральной резервной системы США. Несмотря на знаменитое предостережение (в декабре 1996 года) об абсурдном разрастании фондового рынка, Гринспен «не сделал ничего и не обнаружил своими действиями никакой обеспокоенности относительно взмывших до космических высот цен на акции». Напротив, постоянно увеличивая приток денег на внутренний рынок, он не поднимал сколько-нибудь значительно процентную ставку и не связывал банки более строгими резервными требованиями, как не ужесточал и гарантийных требований при покупке акций. Когда же стал расти пузырь, Гринспен пошел еще дальше.

К весне 1998 года он прямо объяснял стремительный рост цен на акции экономическими достижениями в рамках «новой экономики», считая, что именно она удерживает инфляцию и обнадеживает инвесторов «исключительным ростом доходов в отдаленном будущем». Он также выражал удовлетворение ростом корпоративных инвестиций и потребления граждан, проистекавшим из роста благосостояния в результате значительного повышения стоимости активов, причем бум в этих условиях еще усиливался.... Биржевые спекулянты вряд ли ошиблись бы, если бы сделали вывод, что председатель ФРС, несмотря на свою профессиональную осторожность, не просто не порицал их обогащение, но считал его благоразумным и благотворным[195].

Поток капитала, хлынувший благодаря соглашению «’’Плаза” наоборот» и режиму дешевых кредитов, установленному ФРС, стал основным условием образования пузыря на рынке акций.

Но «главной действующей силой» в накачивании пузыря были нефинансовые корпорации Соединенных Штатов, которые воспользовались новыми условиями, «чтобы в огромных масштабах увеличить свои займы для покупки акций в колоссальных количествах — либо для того, чтобы осуществить слияние или поглощение, либо для того, чтобы просто выкупить (изъять из обращения) свои собственные акции». Вступив в период величайшего накопления долга в своей истории, корпорации Соединенных Штатов способствовали беспрецедентному росту стоимости акций. «А поскольку растущие цены на акции, способствуя росту бумажных активов и, таким образом, дополнительному обеспечению, облегчали дальнейшие займы, пузырь мог поддерживать себя сам, что также подпитывало значительный циклический подъем, который уже начался»[196].

Как ни странно, при наступившем оживлении так и не была преодолена давняя проблема: излишек производственных мощностей и перепроизводство. Напротив, инфляция стоимости бумажных активов и порожденный пузырем «эффект роста благосостояния» (его отражение на потреблении) привели к тому, что корпорации инвестировали много больше их фактической прибыли. В результате, как только «эффект роста благосостояния» перестал поддерживать рост производительности, инвестиции и потребительский спрос, «компаниям... пришлось пережить поистине мучительное давление на их норму прибыли». Уже в середине 2001 года Бреннер замечает, что Соединенные Штаты и другие мировые экономические центры раздули пузырь, после которого остался «гигантский избыток производственных мощностей»; невероятно упал уровень доходности нефинансовых корпораций, «уничтожив практически все завоевания в доходности, достигнутые в 1990-е годы»; резко сократилось накопление капитала[197].

Пытаясь оценить размеры будущего спада, Бреннер пишет: «Основным является вопрос... сумели ли серьезные рецессии и кризисы 1990-х, а также появление новых отраслей промышленности в развитых капиталистических странах избавить наконец международную промышленность от тенденции к перепроизводству и помочь ей перейти к... развитию взаимодополняемости», необходимой для «поддержания динамичной международной экспансии». В конечном счете он обнаружил, что никакого вытеснения мелких производителей на самом деле не произошло. Напротив, по его мнению, после того как пузырь лопнул, США оказались придавлены «во многом теми же факторами стагнации, которые мешали развитию экономики Японии на конечном этапе надувания японского пузыря», — «и обратным (относительно роста пузыря) движением, и международным промышленным сектором, все еще сдерживаемым излишком производственных мощностей и перепроизводством». В США можно было избежать банковского кризиса, подобного тому, что поразил Японию, но здесь не было тех «огромных накоплений и активного сальдо текущих операций, которые позволили Японии — и до сих пор позволяют — кое-как выживать». Американская экономика поэтому была бы уязвима не только со стороны «разрушительного сокращения спроса», который последовал бы за попытками сократить колоссальную задолженность американских корпораций и домохозяйств, но также в связи с резким отзывом инвестиций иностранцами и последующим натиском на доллар[198].

В этих обстоятельствах, думал Бреннер, Соединенные Штаты скорее направят мировую экономику к самоусиливающейся рецессии, чем к оживлению. В некотором смысле такая рецессия стала бы «продолжением международного кризиса 1997-1998 годов, который был отсрочен последней фазой подъема американской фондовой биржи, но так никогда полностью и не рассосался». Как и в предшествующие кризисы, «Восточная Азия снова окажется мировой пороховой бочкой» с огромным излишком производственных мощностей — не только в Японии, но и в других странах региона, — оказывающим сильное давление на доходность здесь и в мире вообще[199]. Впрочем, Бреннер благоразумно не высказывался в пользу какого-либо определенного сценария. Но главный тезис, лежащий в основе всех его рассуждений, оставляет впечатление, что длительный спад далеко не завершен и худшее еще впереди[200].

Главная мысль заключается в том, что постоянство относительной стагнации в мировой экономике в целом в последние тридцать лет обусловлено «слишком небольшим количеством выходов (из процесса) и слишком многочисленными входами в него» — слишком мало и слишком много относительно того, что было необходимо для восстановления доходности до уровня, достигнутого во время бума 1950-1960-х годов. Бреннер считает, что устойчивость этой тенденции обусловлена взаимными действиями по усилению действующих компаний с высокими издержками и политикой правительств трех крупнейших в экономическом отношении государств. В результате каждое из этих трех государств и мировая экономика в целом убереглись «от вытеснения избыточных высокозатратных средств производства стандартными методами капитализма: банкротствами, сокращением производства и увольнениями».

Более высокозатратные и менее прибыльные компании, таким образом, могли еще долгое время занимать те экономические позиции, которые (теоретически) могли перейти к более производительным и высокодоходным предприятиям. Но если допустить выход из бизнеса менее производительных и менее доходных фирм (при естественном ходе событий в цикле деловой активности), то Большой спад с его относительно серьезными, но все же ограниченными рецессиями превратился бы в настоящую депрессию. Проще говоря, предварительным условием восстановления здоровой системы была дефляция долгов, ведущая к тому, что Маркс называл «истреблением ценностей капитала». Но поскольку единственным системным средством достижения этого была депрессия, то не оставалось альтернативы, кроме дальнейших займов, что способствовало и стагнации, и финансовой нестабильности[201].

В своем рассказе о Большом спаде Бреннер упоминает два момента, когда короткое время действовал «стандартный» капиталистический метод структурного вытеснения мелких производителей: начало 1980-х годов при Рейгане и середина 1990-х при Клинтоне. Но как только вытеснение мелких производителей уже грозило запустить депрессию всей системы, основные капиталистические страны совместными действиями прекратили «истребление ценностей капитала», расширив общественные и частные займы. «Однако хотя рост займов... помогал предотвратить депрессию, он также замедлял процесс восстановления доходности как основного условия экономического оживления»[202].

Бреннер так и не дал определения, что такое депрессия — сравнительно с относительной стагнацией длительного спада. В только что процитированном отрывке из контекста ясно, что депрессия будет гораздо более разрушительной. Но разница так и не определена, так что мы не перестаем недоумевать: во-первых, испытал ли вообще когда-нибудь мировой капитализм это «классическое», «естественное», «стандартное» вытеснение мелких производителей и настоящую депрессию; во-вторых, если испытал, то в результате каких изменений исторических условий современному капитализму удается избежать депрессии; и, наконец, что эти перемены сулят мировому капитализму и обществу в будущем?

В поиске ответов на эти вопросы небесполезно сравнить Великую ценовую депрессию 1873-1896 годов, как она была описана в начале этой главы, с бреннеровским описанием Большого спада, или устойчивой стагнации 1973-1993 годов. Вопреки широко принятому определению более раннего периода как депрессии[203] такое сравнение сразу же обнаруживает очевидные сходства. Оба были продолжительными периодами сниженной доходности; для обоих характерно системное усиление конкурентного давления; и обоим предшествовали длительные периоды роста доходности и расширения мировой торговли и производства. Более того, в оба периода кризис доходности и усиление конкуренции имели общий источник с предшествовавшим им расширением: таковым стало успешное освоение отстающими странами новейших достижений, до того остававшихся в «монопольном» владении ведущих стран. Чтобы распространить бреннеровскую интерпретацию длительного спада конца XIX века на сходную ситуацию конца XX века, надо на место Великобритании поставить США (ведущие страны), а на место США и Германии — Германию и Японию (отстающие). Интересно, что понятие «чрезмерная конкуренция», которое появилось в Японии во время кризиса доходности в конце 1960-х — начале 1970-х годов и которым время от времени пользуется Бреннер, характеризуя основной фактор Большого спада 1973-1993 годов, впервые было введено в обиход в деловых кругах во время спада в конце XIX века, особенно для Соединенных Штатов[204].

Однако различия между двумя Большими спадами более важны, чем сходства, что мы и постараемся продемонстрировать. Перед лицом усиления конкуренции, сравнимой с тем, что происходило в конце XX века, мировой капитализм конца XIX века переживал относительную стагнацию в течение более двадцати лет — с множеством локальных кратковременных кризисов и рецессий, но без какого бы то ни было системного вытеснения мелких производителей, которое, по Бреннеру, является стандартным капиталистическим методом восстановления доходности. В производстве по-прежнему было «слишком мало выходов из процесса и слишком много входов в него», а также много больших технологических и организационных инноваций, которые скорее усиливали, нежели ослабляли конкурентное давление на систему. Длительный спад конца XIX века не только приходится на начало так называемой второй промышленной революции. Еще важнее то, что в это время в Соединенных Штатах появляются современные, сложные, вертикально интегрированные предприятия, которые в следующем столетии становятся преобладающими: «Практически отсутствовавшие в конце 1870-х, эти комплексные предприятия в течение менее чем тридцати лет начинают преобладать в большинстве самых важных отраслей [американской] промышленности»[205].

Несмотря на отсутствие системного вытеснения мелких производителей, в конце столетия доходность восстановилась и ускорила подъем, характерный для эдвардианской belle époque. Как мы заметили в главе 3 и как будет показано ниже, этот подъем можно считать ответом на системное усиление конкуренции, характерное для мирового капитализма от его самых ранних, до-индустриальных, времен до настоящего времени. Этот подъем имел вид системной тенденции к «монетизации» процесса накопления капитала, причем центром была ведущая в экономическом отношении капиталистическая страна эпохи. Неотделимая от превращения межкапиталистической конкуренции из позитивного явления в негативное, эта тенденция была также главным механизмом восстановления доходности (по крайней мере, временно) в клонившихся к закату, но все же остававшихся лидерами центрах мирового капитализма. Соответственно, мы можем выявить сходство не только между Великой ценовой депрессией 1873-1896 годов и длительным спадом 1973-1993 годов, но также и между эдвардианской belle époque и американским экономическим оживлением и большой эйфорией 1990-х[206].

Хотя сейчас, может быть, еще рано выносить окончательный вердикт результатам американского экономического оживления 1990-х, мы знаем, что эдвардианская belle époque закончилась катастрофами двух мировых войн и коллапсом мировой экономики 1930-х между ними. Фактически этот коллапс — единственное, что за последние сто пятьдесят лет соответствует представлению Бреннера о системном вытеснении мелких производителей, или «истинной депрессии». Следовательно, мы должны сделать вывод, что вытеснение мелких производителей, кажется, было исключением, а не «стандартным», или «естественным», капиталистическим методом восстановления доходности. Скорее, регулярной следует признать тенденцию к неравномерному развитию в бреннеровском смысле: порождать продолжительный бум, за которым следует долгий период усиленной конкуренции, сниженной доходности и относительной стагнации, а за ним — рост доходности на основе финансовой экспансии, которая имела своим центром ведущую экономику своего времени. И при переходе от первого этапа неравномерного развития ко второму за последние сто пятьдесят лет случился один единственный системный сбой.

Резонно задаться вопросом: не происходит ли и сейчас аналогичный сбой и не является ли такой сбой «фундаментальным» условием оживления мировой экономики, как, кажется, думал Бреннер? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны проанализировать не только сходства, но и различия между двумя длительными спадами — а они тоже поразительные. Притом что для обоих спадов было характерным нарастание конкурентной борьбы, борьба эта разворачивалась в абсолютно разных плоскостях. Как было замечено раньше, в 1873-1896 годах главной формой конкурентной борьбы между предприятиями была ценовая война, которая привела к «самой ужасной дефляции на памяти человечества». В тесной связи с этой тенденцией правительства ведущих капиталистических стран подвергли свои валюты действию саморегулирующегося механизма золотого стандарта, отказавшись, таким образом, от девальвации и ревальвации как средств конкурентной борьбы.

[186] Brenner (2002: 33-34; выделено в оригинале). Последовательность событий, приведших к монетаристской революции (или, как я предпочитаю называть это, контрреволюции), в изложении Бреннера — самое слабое звено в его рассказе о Большом спаде. Во-первых, он не разъясняет нам, почему в условиях перепроизводства кейнсианские стимулы привели к росту цен, а не к росту производства и почему в результате рост цен не привел к повышению нормы прибыли. Еще важнее то, что он не рассказывает нам, почему и как политика США, «направленная на восстановление конкурентоспособности американской промышленности», в результате породила побившие все рекорды торговые дефициты, несмотря на принимаемые все время протекционистские меры: Multi-Fiber Arrangement 1973 года (Соглашение по международной торговле текстилем, позволяющее двум странам оговаривать взаимные ограничения по импорту текстильной продукции в обход предписаний ГАТТ), Торговый закон (Trade Act) 1974 года против «нечестной торговли» и ужесточение так называемого добровольного сдерживания экспорта, навязанного восточноазиатским странам. В более раннем варианте работы Бреннер представляет три причины такого неблагоприятного исхода: макроэкономическая политика США, «более стимулирующая, чем у соперников США», более медленный рост производительности труда в США и, по-видимому, большая терпимость капиталистов-соперников за границей к снижению рентабельности. См.: Brenner (1998: 179-180). Тем не менее эти объяснения не вполне подходят к его тезису «Слишком мало выходов — слишком много входов», и, как мы увидим в главах 5 и 6, Бреннер не учел самые важные причины разрушительного натиска на доллар 1979-1980 годов.

[187] Brenner (2002: 35-36).

[188] Brenner (2002: 36, 54-55).

[189] Brenner (2002: 54, 59-60).

[190] Brenner (2002: 60-61).

[191] Brenner (2002: 130-131).

[192] Brenner (2002: 130-131).

[193] Brenner (2002: 127).

[194] Brenner (2002: 139-141).

[195] Brenner (2002: 143-146).

[196] Brenner (2002: 146-147, 151-152).

[197] Brenner (2002: 209-217, 248-253, 261-264).

[198] Brenner (2002: 269, 276-278; выделено в оригинале).

[199] Brenner (2002: 278-282).

[200] Эта мысль снова появляется в изданной в 2006 году рукописи, написанной в 1998 году: «Истина состоит в том, что даже сегодня, спустя пять лет после начала следующего экономического цикла в рамках новой, сверхновой экономики (в феврале 2001 года), стандартные макроэкономические показатели не позволяют нам констатировать преодоление Большого спада... Тем временем финансовая неустойчивость и пузыри цен на активы превосходят даже те, что были в конце 1990-х годов, и нависают как темные тучи над мировой экономикой». Brenner (2006: XXVIII-XIII).

[201] Brenner (2002: 113; 1998: 152; выделено мной).

[202] Brenner (1998: 151-152).

[203] Как было замечено раньше, Великая ценовая депрессия 1873-1896 годов была признана мифом именно потому, что для нее было характерно снижение темпов роста, а не полный коллапс производства, торговли и инвестиций, как при настоящей Великой депрессии 1930-х. Но в 1870-1880-х годах доходность действительно упала и оставалась в таком состоянии в начале 1890-х. Бреннер не занимается семантической двусмысленностью термина «депрессия», но ясно, что именно это следует сделать, учитывая, как часто он пользуется этим термином.

[204] Ozawa (1979: 66-67); Veblen (1978: 216) and Sklar (1988: 53-56).

[205] Chandler (1977: 285).

[206] Arrighi (1994); Arrighi and Silver (1999; 2001).