Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При этом правительства все более активно поддерживали промышленность своих стран посредством протекционизма и меркантилизма, включая создание зарубежных колониальных империй, и подрывали, таким образом, единство мирового рынка. Хотя Великобритания продолжала в одностороннем порядке практиковать свободную торговлю, она также шла по пути территориальной экспансии и создания империи. С 1880-х годов эта траектория нарастания межгосударственной конкуренции в строительстве колониальных империй превратилась в эскалацию гонки вооружений между восходящими и клонящимися к упадку капиталистическими державами, и все закончилось Первой мировой войной. Великобритания, хотя и была активным участником этой схватки, продолжала обеспечивать мировую экономику капиталом — речь идет о двух волнах зарубежных британских инвестиций, в 1880-х и в 1900-х годах, включая значительные вложения в США.

Конкурентная борьба во время Большого спада конца XX века разворачивалась совершенно в иной плоскости. В частности, в 1970-х товарные цены, как правило, повышались, а не снижались, производя самую высокую системную инфляцию, когда-либо наблюдавшуюся в мирное время.

В 1980-1990-х давление инфляции было остановлено, но цены продолжали расти в течение всего Большого спада. В его начале последняя слабая связь денежного обращения и металлического стандарта — бреттон-вудский золотодолларовый стандарт — была разорвана и больше не восстанавливалась. Теперь, как подчеркивает Бреннер, правительства ведущих капиталистических стран могли прибегать к девальвации и ревальвации как средствам конкурентной борьбы.

И хотя систематически это и делалось, они тем не менее продолжали продвигать интеграцию мирового рынка целой серией переговоров о дальнейшей либерализации мировой торговли и капиталовложений, что и завершилось созданием Всемирной торговой организации (ВТО).

Так что в этот период единый мировой рынок не только не был подорван, но, наоборот, еще больше консолидировался. Как не было и признаков гонки вооружений среди восходящих и клонящихся к закату капиталистических стран. Напротив, во время и в особенности после последней эскалации гонки вооружений времен холодной войны (в 1980-е) мировые военные мощности еще больше, чем раньше, сосредоточились в США. В то же время, вместо того чтобы действовать, как Великобритания, которая во время предыдущего длительного спада и финансовой экспансии обеспечивала весь остальной мир капиталом, США поглощают капитал, причем, как замечает сам Бреннер, с беспрецедентной скоростью. Во всех этих отношениях траектория развития конкурентной борьбы во время последнего Большого спада решительно отличается от того, что было характерно для предыдущего спада. Так что следующая наша задача — описать сходства и различия двух длительных спадов и выяснить, какой новый свет проливает такое сравнение на мировую нестабильность последних тридцати лет в понимании Бреннера.

Глава 5. Социальная динамика глобальной нестабильности

Бреннер представляет свое видение Большого спада как критику того, что он называет теориями капиталистических кризисов с точки зрения экономики предложения. Согласно этим теориям, в разных формах продвигаемым правыми и левыми, к 1960-м годам рабочий класс в развитых капиталистических странах приобрел рычаги для оттягивания на себя части прибыли, подрывая таким образом механизмы накопления капитала. Признавая, что рабочий класс действительно (местами и временно) мог занять подобное положение, Бреннер, однако, считал невозможным, чтобы рабочий класс был в состоянии вызвать продолжительный системный спад.

Действия рабочего класса, как правило, не могут привести к продолжительному системному спаду, потому что сфера потенциального вложения капитала в то или иное производство обычно лежит вне рынка труда, находящегося под влиянием профсоюзов и/или политических партий и регулируемого нормами, ценами и институтами, которые поддерживаются государством. Поэтому обычно компании имеют возможность обойти и, таким образом, преодолеть институализированную силу рабочих, вкладывая капитал там, где у рабочих нет возможности этому противостоять. И действительно, или работодатели будут иметь силы сделать это, или их обойдут и победят конкуренты-капиталисты[207].

Следовательно, как заключает Бреннер, «вертикальное» давление на капитал снизу, то есть со стороны рабочего класса, не может вызвать и не вызывает широкомасштабного и продолжительного давления на прибыль, лежащего в основе длительного спада. Спад может быть вызван только «горизонтальным» давлением, проистекающим из конкуренции между капиталистами[208].

Данная гипотеза основана на предположении, что всегда найдется «более дешевая рабочая сила, которая может быть соединена со средствами производства, представляющими вполне современный уровень технологий, без потери доходности (то есть благодаря более низким издержкам производства)». По Бреннеру, это предположение может быть обосновано двумя обстоятельствами. Во-первых, «рабочая сила в регионах с долгой историей экономического развития нередко получает заработную плату, которая значительно выше, чем обусловливается уровнем производительности», и во-вторых, «за то же время, с развитием технологий, уровень навыков, необходимых для производства той или иной продукции, в целом снижался, так что количество рабочей силы, которая может производить ту же продукцию столь же эффективно, постоянно росло и, соответственно, уменьшалась заработная плата, которую им надо платить»[209].

Иными словами, по историческим причинам, которые Бреннер не исследует, рабочий класс в «развитых» капиталистических странах обеспечил себе более высокое вознаграждение, чем того требовала производительность их труда. Этот факт сам по себе делает их уязвимыми для конкуренции с рабочими, которые — тоже по не установленным автором причинам — работают за более низкую относительно действительной или потенциальной производительности зарплату.

В то же время технический прогресс постоянно увеличивает мировой пул недооплачиваемых рабочих или потенциальных рабочих, которых можно мобилизовать, чтобы обойти давление на доходность со стороны переоплачиваемых рабочих. Капиталисты не могут обойти только то давление на доходность, которое проистекает из конкуренции с другими капиталистами.

Здесь можно возразить следующее. Во-первых, приведенная аргументация представляется логически непоследовательной, поскольку утверждается, что в прошлом рабочие в «развитых» капиталистических странах могли получать более высокое вознаграждение по мере повышения производительности их труда, что противоречит теоретическому положению о том, что при попытке сделать это рабочие были бы вытеснены с рынка предложением труда по более низким ценам. Кроме того, автор переоценивает ту легкость, с какой в настоящем, как и в прошлом, может быть мобилизована более дешевая рабочая сила на замену более дорогой. Для прояснения этих вопросов остановимся на некоторых исторических фактах.

Классовая борьба и конкуренция между капиталистами Рассматривая Большой спад 1873-1896 годов, мы найдем убедительные свидетельства как в пользу, так и против тезиса Бреннера о том, что долговременное и широко распространенное давление на прибыль в большей степени оказывают горизонтальные (между капиталистами), чем вертикальные (между трудом и капиталом) отношения. В поддержку тезиса Бреннера можно указать на обострение борьбы труда с капиталом — как в форме забастовочной активности (в Великобритании и Соединенных Штатах), так и в форме создания партий рабочего класса (в Германии и некоторых других странах), — за чем последовал (а не предшествовал им) долгий спад доходности. Не может быть сомнения в том, что интенсивная конкуренция между капиталистами в виде неослабевающей ценовой войны была главной и важнейшей движущей силой значительного повышения реальной заработной платы в течение Большого спада, в особенности в Великобритании. Можно также предположить, что повышение заработной платы на родине было, по крайней мере отчасти, причиной взрывного роста британских зарубежных капиталовложений в 1880-х годах. Таким образом, те выводы, к которым Бреннер приходит в отношении событий конца XX века, по большей части можно отнести и к экономическому развитию конца XIX века. Однако эта аналогия далеко не полная.

Хотя конкуренция между капиталистами, несомненно, была ведущей силой в давлении на прибыль и в повышении реальной зарплаты посредством решительной дефляции, разве не борьба рабочих в виде роста забастовочной активности и классового объединения в значительной степени способствовала такому развитию, не позволив уменьшать заработную плату с той же скоростью, с какой снижались цены? И разве не это сопротивление изменило траекторию капиталистической конкуренции, усилив тенденцию не только к экспорту капитала из Великобритании и импорту рабочей силы в Соединенные Штаты, но и к «политизации» этой конкуренции путем оживления неомеркантилистских приемов и создания колониальных империй в беспрецедентных масштабах? Каким бы ни был ответ на эти вопросы, негибкое и неточное различение Бреннером горизонтальных и вертикальных конфликтов и изначальное исключение им вертикальных конфликтов из числа факторов, способствующих всеобщим и длительным спадам доходности, не помогут нам разобраться со сложным историческим взаимодействием этих двух видов конфликтов[210].

Кроме того, утверждая, будто с любыми действиями рабочих в основных капиталистических странах можно справиться благодаря международной мобильности трудовых ресурсов, Бреннер не принимает во внимание особенности того, как эта мобильность реально действовала на ранних стадиях Большого спада. По большей части капитал, экспортировавшийся в этот период из Великобритании и других основных стран, использовался не на передислокацию промышленного производства, но только на создание инфраструктуры в зарубежных колониях, расширение спроса на британскую продукцию и продукцию других метрополий при одновременном увеличении поставок дешевого сырья и товаров, покупаемых на заработную плату. Вовсе не подрывая возможностей рабочего класса в главных капиталистических центрах, эта схема зарубежных инвестиций его консолидировала. В то же время, хотя постоянная иммиграция могла сдерживать рост влияния американских рабочих, массовая эмиграция, в особенности из Великобритании, несомненно, способствовала усилению европейского рабочего класса. Как замечает Горан Терборн (Goran Therborn), в XIX веке Европа в целом, и прежде всего Великобритания, имела практически неограниченные возможности для миграции рабочего класса: «Рабочие эмигрировали даже из центра мировой промышленности (Англии)... По самым скромным оценкам, около 50 млн европейцев эмигрировали с континента в 1850-1930 годах, что составляет примерно 12% населения Европы в 1900 году»[211].

Учитывая все вышесказанное, мы можем сделать вывод, что постоянное и общее сжатие доходности конце XIX века было вызвано не только интенсификацией конкуренции между капиталистами, но и эффективным сопротивлением рабочих попыткам переложить на них издержки конкуренции, а также тем, что капиталистам было нелегко справиться с этим сопротивлением. Отчасти в связи с этими трудностями по окончании спада 1873-1896 годов капиталистическая конкуренция все больше политизируется: преобладающими в динамике горизонтальной и вертикальной борьбы становятся настоящие войны между восходящими и клонящимися к закату капиталистическими державами, а не ценовые войны между капиталистическими предприятиями. С конца 1890-х и до Первой мировой войны это изменение способствовало восстановлению доходности. Однако в конечном счете оно завершилось падением всего мирового рынка (имевшего своим центром Соединенное Королевство) и новым, еще более ожесточенным раундом межимпериалистической борьбы. В 1930-е и 1940-е годы мирового рынка практически уже не было. По словам Эрика Хобсбаума (Eric Hobsbawm), мировой капитализм отступил «в хижины национальных экономик и соответствующих колониальных государств»[212].

В этих условиях борьба между капиталом и рабочим классом развивалась по двум отдельным и все более расходившимся направлениям. Одно, преимущественно «социальное», гнездилось на производстве, и его главным оружием была та сила разрушения, которую массовое производство вкладывает в руки рабочих, находящихся в стратегически важных местах. Это направление возникло в Великобритании конца XIX века, но окончательно оформилось в Соединенных Штатах. Другое направление, преимущественно «политическое», зародилось в бюрократических структурах политических партий, и его оружием были захват государственной власти и быстрая модернизация тех стран, которые подпали под его контроль. Это направление зародилось в континентальной Европе, собственно, в Германии, но окончательно оформилось в СССР[213].

Решающим для разделения борьбы рабочего класса и капитала на эти два направления стали мировые войны. Оба вида борьбы развиваются по одной схеме: открытое сопротивление рабочего класса возрастает накануне обеих войн, снижается во время собственно конфликтов и вновь взмывает вверх после войны. Русская революция произошла на волне подъема сопротивления рабочего класса во время Первой мировой войны, а на волне подъема сопротивления рабочего класса во время Второй мировой коммунистические режимы распространились в Южную и Восточную Европу, в Китай, Северную Корею и Вьетнам. Именно в этом контексте эскалации сопротивления рабочего класса в главных капиталистических странах и распространения коммунистической революции в периферийных и полупериферийных регионах определились социальные параметры американского послевоенного мирового порядка[214]. Определяющими для формы и интенсивности борьбы рабочих в этот период стали форма и интенсивность конкуренции между капиталистами — то есть межимпериалистическое соперничество и мировые войны. Однако воздействие борьбы рабочих на развитие конфликтов между капиталистами в первой половине XX века было еще сильнее, чем во время Большого спада 1873-1896 годов. И в самом деле, если бы не это воздействие, было бы трудно объяснить, как в конце Второй мировой войны установилось то, что Аристид Зольберг (Aristide Zolberg) назвал международным режимом «в интересах рабочих»[215].

Одновременно с восстановлением (при спонсировании Соединенными Штатами) мирового рынка на новых и более твердых основаниях этот режим создал институциональные условия для восстановления системной доходности, что стало основой длительного бума 1950-х и 1960-х годов. У меня нет особых возражений против точки зрения Бреннера, что «неравномерное развитие», как он употребляет этот термин, стало ключевым и определяющим и для длительного бума, и для последовавшего затем длительного спада. Но утверждение Бреннера, будто борьба между капиталом и рабочим классом не играла сколько-нибудь значительной роли в размахе, продолжительности и форме спада, в данном случае кажется еще менее оправданным, чем в отношении аналогичных предшествующих периодов.

Для начала отметим, что в конце XX века борьба рабочих играла еще более определяющую роль по сравнению с капиталистической конкуренцией, чем в конце XIX века. Если раньше обострение борьбы труда и капитала и наибольший рост реальной заработной платы следовали за спадом, то во второй половине XX века эти явления предшествовали спаду. Защищая свою позицию, то есть не соглашаясь с тем, что из-за действий рабочих произошло системное и устойчивое сжатие прибыли, Бреннер останавливается почти исключительно на сдерживании влияния рабочих в Соединенных Штатах в конце 1950-х и начале 1960-х годов: поскольку это сдерживание имело место перед кризисом доходности, заявляет он, кризис не мог быть вызван давлением рабочих[216]. К сожалению, поскольку Бреннер видел только одно «дерево» — краткий и локальный эпизод классовой борьбы, он не увидел «леса» — поднявшейся многонациональной волны столкновений из-за заработной платы и условий труда, которые в 1968-1973 годах привели к тому, что Фелпс Браун (Е. Н. Phelps Brown) выразительно назвал «зарплатным взрывом»[217]. Случившись после двадцати лет роста реальной заработной платы в главных регионах мировой экономики, а также в период усиления капиталистической конкуренции, этот взрыв оказал не просто системное давление на доходность, как многие уже подчеркивали[218]. Еще важнее то, что он оказал сильное и продолжительное воздействие на дальнейшее направление капиталистической конкуренции.

Теперь мы можем выделить еще одно отличие двух спадов конца века. Бреннер, хотя он иногда и упоминает ценовую инфляцию, в целом не обращает внимания на особый инфляционный характер описываемого им спада — характер, который тем более заметен, если сопоставить его со спадом конца XIX века, имевшим выраженный дефляционный характер. Бреннер не занимается этой особенностью, как не поднимает он и связанного с ней вопроса, почему во время кризиса доходности 1965-1973 годов была разорвана последняя слабая связь между денежным обращением и металлическим стандартом, в противоположность тенденции 1870-х и 1880-х годов, когда все больше распространялось использование золотого (или иного металлического) стандарта.

Хотя Бреннер и не говорит об этом прямо, он признает, что отказ Вашингтона в 1970 году пусть и нерешительно, но пресекать спекуляции против обеспеченной золотом долларовой системы был не просто хитрой попыткой перенести давление на прибыль с американских промышленников на японских и немецких посредством радикального преобразования валютных курсов. Как между прочим замечает Бреннер, «политическая цена проведения серьезной антиинфляционной политики... скоро оказалась неприемлемой для администрации Никсона»[219]. Правда, он не уточняет, что это была за «политическая цена» и была ли она связана с отношениями труда и капитала. Далее мы увидим, что для Соединенных Штатов эта цена касалась не только их положения в мире, но и внутренних дел. Тем не менее даже в Соединенных Штатах, где бушевали острейшие социальные конфликты в связи с войной во Вьетнаме и борьбой за гражданские права внутри страны, политическая цена подчинения денежного обращения дисциплине металлического стандарта, несомненно, включала в себя социальную составляющую, в том числе издержки и риски отчуждения рабочего класса от идеологии и политики правящего блока[220].

Фактически самое убедительное свидетельство роли, которую сыграло давление труда в окончательном падении золотого стандарта, мы находим не в США, а в стране, которая в 1960-е была самым стойким поборником возвращения к золотовалютному режиму, — в деголлевской Франции. Франция перестала выступать за золотой стандарт неожиданно, в мае 1968 года (и никогда к этому не возвращалась), когда де Голлю пришлось очень существенно повысить заработную плату, чтобы не допустить присоединения рабочих к бунтующим студентам. При автоматической зависимости денежного обращения от металлического стандарта такое повышение было бы невозможно. Прекрасно это сознавая, де Голль сделал все необходимое для восстановления общественного мира и оставил мысли о возвращении к золоту[221].

Опыт Соединенных Штатов и Франции ясно показывает, что рычаги влияния, имевшиеся у рабочих, при переходе от бума к относительной стагнации в конце 1960-х — начале 1970-х годов уже не были лишь проявлением капиталистической конкуренции, как в начале спада конца XIX века[222]. Теперь они стали важным самостоятельным фактором, влиявшим не только на сжатие доходности, лежавшей в основе этого перехода, но и на направление спада по инфляционному, а не дефляционному пути. Сказанное не исключает действия капиталистической конкуренции на сжатие доходности; равным образом оно не означает, что рабочие и представляемая ими общественная сила получали выгоду от инфляционной природы спада — конечно нет. Сказанное означает лишь то, что модель Бреннера — почти исключительное преобладание капиталистической конкуренции над борьбой труда с капиталом — соответствует реальности последнего Большого спада еще меньше, чем это было верно для предыдущего.

Пристальнее вглядевшись в воздействие мобильности капитала на трудовые рычаги, мы получим новые подтверждения нашего заключения. В 1970-х годах особо сильно проявилась тенденция к миграции капитала, включая промышленный капитал, в страны с более низкими доходами и более низкой заработной платой. Тем не менее, как детально задокументировал Беверли Сильвер (Beverly Silver), перенесение промышленной деятельности из более богатых стран в более бедные нередко приводит не к «гонке взаимных уступок», а к возникновению новых сильных рабочих движений в тех регионах инвестиций, где зарплата ниже. Хотя поначалу корпорациям особенно привлекательными казались страны третьего мира — Бразилия, Южная Африка, Южная Корея с их дешевой обучаемой рабочей силой, распространение там капиталоемких отраслей производства массовой продукции привело к появлению нового боевого рабочего класса, обладавшего значительной разрушительной силой. Эта тенденция была очевидна уже в конце XIX и в начале XX века в текстильной промышленности, главной отрасли промышленности британского капитализма. Но она проявилась гораздо сильнее в ведущих отраслях американской капиталистической промышленности, в частности в автомобильной[223].

Так, попытки капиталистов обойти давление рабочих на прибыль за счет перемещения производства лишали капитал немалых преимуществ, таких как размещение вблизи богатых рынков и в более безопасных политических условиях, и не приносили ожидаемого выигрыша в виде избытка низкооплачиваемых и легко поддающихся дисциплине трудовых ресурсов. Эта тенденция вкупе с некоторыми другими (которые мы рассмотрим позднее) внесла свой вклад в массовое перенаправление потоков транснационального капитала в 1980-х годах из регионов низкой и средней доходности в Соединенные Штаты. Я не отрицаю того факта, что передислокация производства подрывала влияние рабочего движения в тех странах, которые пережили мощный чистый отток капитала. Я просто говорю, что в целом это явление в результате обернулось против самой доходности, а что касается Соединенных Штатов, то там чистый отток средств вскоре превратился в колоссальный чистый приток. И если во время Большого спада влияние рабочих снижалось (а оно так и было), то объяснение этого явления не следует искать исключительно в мобильности капитала.

Недостаточно убедительны и ссылки на миграцию рабочей силы. Действительно, в последние тридцать пять лет миграция рабочей силы, преимущественно из бедных стран, по сравнению с концом XIX века выросла чрезвычайно — создавая высокую конкуренцию для рабочих богатых промышленных стран. Тем не менее в конце XX века значительно возросла и способность рабочих в богатых странах бороться с конкуренцией иммигрантов (зачастую путем обращения к расистской идеологии и практике)[224].

Таким образом, аргументация Бреннера, согласно которой капиталистическая конкуренция была гораздо более важным фактором, чем борьба труда и капитала, в продолжительном и охватившем всю систему сокращении доходности, противоречит действительному историческому взаимодействию горизонтальных и вертикальных конфликтов. И хотя во всемирном масштабе конкуренция исторически действительно имела огромное значение — причем капиталистические войны мы считаем высшей формой этой конкуренции, — борьба труда с капиталом никогда не была всего лишь «зависимой переменной» величиной, появившейся накануне и на ранних стадиях последнего Большого спада[225]. Противоречия между трудом и капиталом по поводу заработной платы и условий труда в главных регионах капитализма не только внесли свой вклад в сжатие доходности в критический период 1968-1973 годов, но и, что важнее, заставили правящие классы ведущих капиталистических стран пойти по инфляционному пути выхода из кризиса, отвергнув дефляционный путь.

Скажем прямо, что в конце продолжительного послевоенного бума влияние рабочих в ведущих регионах было столь велико, что развитие по пути серьезной дефляции представлялось слишком рискованным в социальном и политическом смыслах. Напротив, инфляционная стратегия, казалось, позволит эффективнее обойти рабочих, чем это мог сделать даже фактор их международной мобильности. Так что на самом деле с рабочими справилась великая стагнация-с-инфляцией 1970-х, стагфляция, как ее тогда называли, — и ее воздействие на конкуренцию и отношения труда и капитала, — которая лишила рабочих их влияния вплоть до полного его коллапса под воздействием контрреволюции Рейгана—Тэтчер. Но чтобы понять значение этого развития и его воздействие на последующее направление Большого спада, недостаточно рассмотреть отношения труда и капитала. Еще важнее остановиться на отношениях Юга с Севером, что мы теперь и сделаем.

[207] Хотя Бреннер и упоминает, например, иммиграцию, которая, «если она не сдерживается политическими средствами», является еще одним механизмом, подрывающим силу рабочего класса, прежде всего он выделяет мобильность капитала. Brenner (1998: 18-20).

[208] Brenner (1998: 23).

[209] Brenner (1998: 18).

[210] Один из вариантов ответа на эти вопросы см.: Silver (2003: 131-38).

[211] Therborn (1995: 40).

[212] Hobsbawm (1991: 132).

[213] Arrighi and Silver (1984).

[214] Silver (2003: 125-131, 138-161).

[215] Zolberg (1995). Конечно, реформы, проведенные «в интересах рабочих» с установлением гегемонии США — то есть макроэкономическая политика, предполагающая полную занятость, — сопровождались жестоким подавлением любого движения рабочих, выступавших за более глубокие социальные преобразования, чем те, которые предлагались послевоенным общественным договором. Тем не менее реформы, начатые под давлением нараставших волнений рабочих и распространения коммунистической революции, представляют собой гораздо более значительные преобразования, чем режим laissez-faire, характерный для времени британской мировой гегемонии. См.: Arrighi and Silver (1999: 202-207); Silver (2003: 157-158).

[216] Brenner (1998: 52-54, 58-63; 1999: 121-122).

[217] Phelps Brown (1975).

[218] См., в частности: Itoh (1990: 50-3); Armstrong, Glyn and Harrison (1984: 269-276); Armstrong and Glyn (1986).

[219] Brenner (1998: 120-121).

[220] Silver (2003: 161-163).

[221] Совершенно забытая сегодя связь майских событий с резким прекращением выступлений Франции за золотой стандарт не была замечена и в свое время. Я, однако, живо помню (по газетным сообщениям), как в мае 1968 года Франция резко прекратила поддерживать золотой стандарт как средство бросить вызов превосходству американского доллара.

[222] Как отмечалось в главе 4, реальная заработная плата росла на всем протяжении Великой ценовой депрессии 1873-1896 годов, и хотя в 1880-х и 1890-х рост заработной платы можно приписать сопротивлению рабочих урезанию номинальной зарплаты, сначала этот рост был обусловлен исключительно капиталистической конкуренцией, быстрее снижающей цены, чем заработную плату.

[223] Silver (2003: особенно главы 2 и 3). И Бреннер, и Сильвер применяют теорию жизненного цикла продукта Раймонда Вернона (Raymond Vernon, 1966). Бреннер (1998: 18) обращается к ней для того, чтобы подкрепить априорные основания своей собственной модели, а Сильвер (2003: 77-97) — для того, чтобы продемонстрировать ограниченность влияния перемещения производства на нейтрализацию сопротивления рабочих.

[224] Эта возросшая способность проявила себя в том, что пропорционально миграционные потоки в концеXIX века были больше, чем сегодня, несмотря на то что средства транспорта стали лучше. См.: Held et al (1999: глава 6). Больше того, иммигранты встали во главе активной и успешной борьбы рабочих в США в 1990-х годах, например в кампании «Справедливость для уборщиков» (Justice for Janitors). См.: Waldinger et al (1998).

[225] См.: Arrighi and Silver (1999).