Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За исключением добавленных к Венеции Генуи и Флоренции в отсутствие позднейшего лидера капиталистического развития, Соединенных Штатов, здесь мы видим ту же последовательность угасающих и возникающих капиталистических центров, которые, по Марксу, были связаны друг с другом оборотом избыточного капитала через международную кредитную систему. Государства, представленные здесь как капиталистические: итальянские города-государства, протонациональное голландское государство и, наконец, английское государство, бывшее в стадии становления, не просто национальное государство, но центр кругосветного мореходства и империя на суше, — все они были больше и сильнее своих предшественников. Мы убеждены, что именно в этой последовательности бесконечного накопления капитала и власти европейский путь развития предстает как «капиталистический» и наоборот: отсутствие чего-либо, сравнимого с такой последовательностью, в Восточной Азии можно считать безусловным указанием на то, что до Великого расхождения восточноазиатский путь развития был столь же рыночным, как и европейский, но не имел капиталистической динамики.

Здесь надо отметить, что эта особенность европейского пути развития может быть понята только в связи с двумя другими тенденциями. Одна из них состоит в том, что кризисы сверхнакопления приводят к продолжительным периодам финансовой экспансии, которая, если перефразировать Шумпетера, дает средства оплаты, необходимые для направления экономической системы по новому руслу. Как подчеркивает Бродель, эта тенденция не была открытием XIX века. В Генуе XVI века и в Амстердаме XVIII века, не в меньшей степени, чем в Великобритании конца XIX века или в Соединенных Штатах конца XX века, «вслед за периодом роста... и накоплением большего объема капитала, чем можно прибыльно реинвестировать по обычным каналам, финансовый капитализм оказался в таком положении, когда готов был доминировать, по крайней мере в течение некоторого времени, над всеми видами деятельности делового мира»[161]. И хотя поначалу это господство, казалось бы, поддерживает уже сложившиеся капиталистические центры, со временем оно становится источником политической, экономической и социальной нестабильности, когда разрушаются существующие социальные структуры накопления; «штаб-квартиры капиталистической системы», как выражался Шумпетер, перемещаются в новые центры и создаются более всеобъемлющие социальные структуры накопления под руководством все более сильных государств[162]. Отвечает ли этой модели, и если да, то в какой степени, финансовая экспансия, которую возглавили США в 1980-1990-е годы — этот вопрос мы рассмотрим во второй части этой книги.

Однако ни периодическая финансовая экспансия исторического капитализма, ни появление все более мощных капиталистических государств тем не менее не могут быть поняты вне их связи с другой тенденцией — интенсивной межгосударственной конкуренцией за мобильный капитал, конкуренцией, которую Макс Вебер назвал «всемирно-исторической особенностью [современной] эпохи»[163]. Эта тенденция является ключевой для ответа на вопрос об отношениях между капитализмом, индустриализмом и милитаризмом, вопрос, который был попутно поднят Адамом Смитом и о котором не сказано ничего интересного ни у Маркса, ни у Шумпетера. Как мы отмечали в главе 2, наблюдение Адама Смита, что большая стоимость современных военных действий дает богатым народам военное преимущество над бедными народами, ставит перед нами два тесно связанных между собой вопроса.

Первый: при той роли, которую промышленное производство, внешняя торговля и мореплавание играют в «неестественном» пути развития — который мы вслед за Марксом переименовали в капиталистический, — не приобретают ли страны, идущие по этому пути, военное превосходство не только над относительно бедными странами, но и над богатыми рыночными экономиками, развивающимися «естественным» (по Адаму Смиту) путем? И второй: если богатство, приобретаемое на пути капиталистического развития, есть источник военной силы и если превосходство в военной силе послужило причиной того, что европейцы смогли воспользоваться преимуществами большей интеграции мировой экономики за счет неевропейских народов, как утверждает Адам Смит, что может помешать этой интеграции воспроизводить общее действие положительной обратной связи обогащения и усиления народов европейского происхождения и порочный круг обеднения и ослабления большинства других народов?

Ответы на эти вопросы будут даны в третьей и четвертой частях этой книги. В третьей части мы специально уделим внимание «бесконечному» накоплению капитала и власти на капиталистическом пути, кульминацией каковых процессов стала попытка США установить впервые в мировой истории действительно глобальное государство. Мы покажем, что синергия капитализма, индустриализма и милитаризма, подстегиваемых межгосударственной конкуренцией, действительно установила положительную обратную связь обогащения и усиления для народов европейского происхождения и соответствующую порочную связь обнищания и ослабления для большинства других народов. С этой тенденцией тесно связана тенденция к географической поляризации процесса созидательного разрушения с выделением зоны преимущественного процветания, которая со временем стала мировым Севером, и преимущественно депрессивной зоны, которая со временем стала мировым Югом. Мы также постараемся показать, что, во-первых, эта поляризация ставит исключительно трудноразрешимые вопросы социальной и политической легитимности воспроизведения доминирующего положения Севера, и что, во-вторых, попытка Соединенных Штатов разрешить эти проблемы насильственным путем произвела обратное действие и предоставила беспрецедентные возможности для социального и экономического усиления народов мирового Юга.

Четвертая, заключительная часть книги посвящена главным образом всемирно-историческим условиям, которые позволили Китаю стать пионером этого усиления. Идея Сугихары, что острое соперничество Соединенных Штатов с Советским Союзом во время холодной войны и волна национализма в бывших колониях создали в Восточной Азии благоприятные геополитические условия для соединения двух путей развития: через Революцию прилежания и через промышленную революцию, будет переформулирована в моих терминах и развита в двух новых направлениях. Во-первых, я считаю, что пути Революции прилежания и промышленной революции определились в противоположных геополитических условиях, которые сложились в Восточной Азии и Европе в ходе того, что Бродель называет долгим XVI веком, имея в виду европейскую историю (1350-1650)[164], почти точно соответствующим эпохе Мин восточноазиатской истории (1368-1643). Я покажу, что эта разница в геополитических условиях просто и убедительно объясняет, как оформились два разных пути развития в Европе и в Восточной Азии, что в свое время привело к Великому расхождению. Но я также утверждаю, что превосходство европейского пути над восточноазиатским зависело исключительно от совокупности финансовых и военных возможностей, которые было трудно сохранять во все более интегрирующейся и конкурентной мировой экономике. Как только в конце XX века это синергическое действие финансовых и военных возможностей прекратилось, сначала Япония, а затем Китай пошли по пути смешанного, основанного на рынке, пути развития, который, если перефразировать Фейрбенка, до сих пор озадачивает людей как в Китае, так и за его пределами.

Часть II. Наблюдения за глобальной нестабильностью

Глава 4. Экономика глобальной нестабильности

«Депрессия, — писал Торстейн Веблен (Thorstein Veblen) вскоре после того, как закончилась Великая ценовая депрессия 1873-1896 годов,—есть прежде всего болезнь чувств деловых людей. В этом и заключается трудность. Застой в промышленности и невзгоды, которые переживают рабочие и другие классы, — это всего лишь симптомы и побочные явления», а потому и лекарства, чтобы быть эффективными, должны «воздействовать на этот эмоциональный источник беспокойства... и восстанавливать прибыль до разумных величин»[165]. В период между 1873-м и 1896 годами цены падали неравномерно, но неумолимо, обнаруживая «самую отчаянную дефляцию на памяти людей», как выразился Дэвид Ландес (David Landes). Вместе с ценами падала процентная ставка — и «экономисты-теоретики даже начали рассматривать возможность, что капитала станет так много, что он превратится в бесплатный товар. Прибыли сокращались, а депрессии, ставшие регулярными, кажется, продолжались бесконечно. Создавалось впечатление, что экономическая система истощается»[166].

В действительности же экономическая система не «истощалась». Продолжали расти производство и инвестиции не только в новых индустриальных странах того времени (в особенности в Германии и Соединенных Штатах), но и в Великобритании — так что одновременно с Ландесом другой историк смог заявить, что Великая ценовая депрессия была лишь «мифом»[167]. Тем не менее, как полагает Веблен, нет противоречия в том, чтобы констатировать Великую депрессию при одновременном росте производства и инвестиций. Напротив, Великая депрессия не была мифом именно потому, что производство и торговля в Великобритании и в мировой экономике вообще выросли и все еще росли слишком быстро для того, чтобы поддерживать прибыль на том уровне, который можно было считать «разумным».

Масштабнейшее расширение мировой торговли в середине XIX века непосредственно привело в рамках целой системы к усилению конкурентного давления на структуры, в которых происходило накопление капитала. Постоянно растущее количество коммерческих предприятий из все большего числа районов мировой экономики с экономическим центром в Соединенном Королевстве мешали друг другу инвестировать в производство и реализовывать продукцию, разрушая, таким образом, прежние «монополии» — то есть более или менее исключительный контроль над определенными нишами рынка.

Этот переход от монополии к конкуренции был, возможно, самым важным фактором, определявшим настроение европейского промышленного и коммерческого предпринимательства. Экономический рост принял теперь форму экономической борьбы, которая должна была отделить сильных от слабых, обескуражить одних и ободрить других, благоприятствовать новым нациям... за счет старых. Оптимизм относительно будущего бесконечного прогресса сменился неопределенностью и ощущением агонии[168].

Но затем совершенно неожиданно, как по волшебству, колесо сделало еще один поворот. В конце века цены начали расти, а с ними и прибыль. По мере того как бизнес становился все более успешным, возвращалась уверенность—не та нестойкая и неуловимая уверенность, которая возникала при кратких подъемах, случавшихся во мраке предшествовавших десятилетий, но общая эйфория, какой не было с начала 1870-х годов: казалось, что все снова в порядке — несмотря на бряцание оружием и мрачные пророчества марксистов, что капитализм вступил в свою «последнюю стадию». Повсюду в Западной Европе эти годы остались в памяти как добрые старые дни — Эдвардианская эпоха, la belle dpoque[169].

Как мы увидим позднее, не было ничего волшебного ни в том, что прибыль снова достигла «разумного» уровня, ни в последовавшем выздоровлении британской и западной буржуазии от болезни, вызванной «чрезмерной» конкуренцией. Пока же заметим, что не для всех эти времена (1896-1914) были прекрасными. Больше всех от возрождения выиграла Великобритания, и хотя она утрачивала свое первенство в промышленности, на первое место вышли ее финансы, и оказываемые ею услуги морского перевозчика, трейдера, страховщика и посредника в мировой системе платежей стали важны как никогда[170]. Впрочем, в самой Великобритании в выигрыше оказались не все: с середины 1890-х реальные зарплаты в целом уменьшились, притом что они быстро росли в течение 50 лет до того[171]. Belle époque стала временем, когда прекратилось улучшение экономического положения рабочего класса, бывшего тогда основным движителем развития, что, без сомнения, создавало дополнительное напряжение у снова впавшей в эйфорию британской буржуазии. Вскоре, однако, «бряцание оружием» вышло из-под контроля, провоцируя кризис, из которого мировая британоцентричная капиталистическая система так никогда и не выйдет.

Произведенный Робертом Бреннером анализ того, что он называет устойчивой стагнацией 1973-1993 годов, и последующего «возрождения» Соединенных Штатов и мировых экономик не относится к этому раннему периоду развития мирового капитализма — с депрессией, возрождением и кризисом, — но Бреннер постоянно сравнивает эти два периода[172]. Поэтому я возьму за отправную точку сравнительный анализ двух долгих периодов глобальной нестабильности, отстоящих друг от друга на сто лет, имея в виду определить, что стало действительно новым и аномальным в глобальной нестабильности наших дней. В этой главе я реконструирую построение Бреннера, останавливаясь на самых интересных и важных аспектах. В главе 5 я вновь возвращаюсь к Бреннеру и постараюсь критически оценить недостатки и ограниченность его построения, а в главе 6 я включаю эту критику в собственную интерпретацию глобальной нестабильности, подготовившей почву и для «окончательного кризиса» гегемонии Соединенных Штатов, и для экономического возрождения Восточной Азии. В заключении части II я выявляю связи моей аргументации глобальной нестабильности с теоретическими построениями, которые были развиты в первой части этой книги.

Бреннер полагал, что и продолжительный подъем 1950-1960-х годов, и кризис прибыльности, положивший этому подъему конец в 1965-1973 годах, проистекали из того, что он называет неравномерным развитием. По Бреннеру, неравномерное развитие — это процесс, в ходе которого замедления в развитии капиталистического производства могут быть преодолены и преодолеваются лидерами этого развития[173]. Сосредоточившись на Германии и Японии, наиболее успешно преодолевших отставание после Второй мировой войны и сравнявшихся в достижениях с Соединенными Штатами, Бреннер заявляет, что эти две страны смогли соединить высокопродуктивные технологии, предложенные впервые Соединенными Штатами, с широким привлечением низкооплачиваемой и быстро приспосабливавшейся рабочей силы, которой было в избытке в сельскохозяйственном секторе и в секторе малого бизнеса, что увеличивало норму прибыли и капиталовложения. На протяжении 1960-х годов эта тенденция не оказала отрицательного влияния на производство и прибыль Соединенных Штатов, потому что «товары, произведенные за рубежом, по большей части не могли конкурировать на рынке Соединенных Штатов и потому, что сами американские производители мало зависели от продаж за рубежом»[174].

В самом деле, хотя «неравномерное экономическое развитие действительно вызвало относительный спад экономики Соединенных Штатов, оно же стало условием устойчивой жизнеспособности главных сил политической экономии внутри США».

Американские мультинациональные корпорации и международные банки, нацеленные на расширение своей зарубежной деятельности, нуждались в прибыльных рынках сбыта для своих прямых иностранных инвестиций. Американским промышленникам при увеличении экспорта было необходимо, чтобы за границей быстро рос спрос на их товары. Имперское американское государство, стремившееся «сдерживать коммунизм» и сделать мир безопасным для свободного предпринимательства, считало экономический успех своих союзников и соперников основой политической консолидации капиталистического порядка после войны... Все эти силы, таким образом, в реализации своих собственных целей зависели от экономического динамизма Европы и Японии[175].

Короче говоря, до начала 1960-х годов неравномерное развитие в целом было игрой с ненулевой суммой, поддерживавшей «симбиоз, пусть и в высшей степени конфликтный и нестабильный, ведущей страны и ее последователей, тех, кто рано вступил в процесс экономического развития, и тех, кто к нему присоединился позднее, гегемона и остальных»[176]. Перефразируя данную Ландесом характеристику Великой ценовой депрессии 1873-1896 годов, можно сказать, что это еще не было «экономической борьбой» — игрой с нулевой или даже отрицательной суммой, которая станет приносить пользу одним за счет других. Описывая начало Большого спада 1973-1993 годов, Бреннер называет его результатом неравномерного развития 1965-1973 годов. К тому времени Германия и Япония еще не догнали, но уже «постепенно опережали американского лидера... в ключевых отраслях промышленности: текстильной, сталелитейной, автомобильной, станкостроительной, бытовой электронике». Еще важнее то, что новые производители более дешевых товаров в этих и других пошедших тем же путем странах начали «вторгаться на рынки, где до того времени господствовали производители лидирующих регионов, в особенности Соединенных Штатов и Соединенного Королевства»[177].

Выброс более дешевых товаров на американский и другие мировые рынки подорвал способность американских промышленников «обеспечивать определенный уровень доходности при вложении капитала и труда» и спровоцировал в 1965-1973 годах падение уровня доходности на вложенный капитал более чем на 40%. Американские производители по-разному отреагировали на это усиление конкуренции дома и за рубежом. Они снижали цены на продукты производства ниже себестоимости — то есть получали установленную норму прибыли только на свой оборотный капитал; они остановили рост заработной платы и модернизировали заводы и оборудование. В конечном счете, однако, основным оружием Америки в начавшейся конкурентной борьбе стала радикальная девальвация доллара по отношению к японской иене и немецкой марке[178].

До некоторой степени сама девальвация стала результатом ухудшения внешнеторгового баланса США в результате потери конкурентоспособности американских производителей по отношению к японским и немецким. Однако воздействие торгового баланса на три валюты было в значительной степени усилено правительственной политикой, которая дестабилизировала (и в конечном итоге разрушила) международный золотодолларовый стандарт, установленный в конце Второй мировой войны. Потому что немецкое и японское правительства ответили на инфляционное давление на свою экономику производственного бума товаров, производимых на экспорт, сдерживанием внутреннего спроса, что еще больше увеличило и торговые излишки, и спекулятивный спрос на их валюты[179]. В конце правления администрации Джонсона и в начале правления администрации Никсона правительство Соединенных Штатов попыталось остановить развитие международной валютной нестабильности посредством фискальных строгостей и жесткой валютной политики. Но вскоре решительные антиинфляционные меры привели к таким политическим результатам — не говоря уж о тревожном падении на фондовой бирже, — которые были неприемлемы для администрации Никсона. Задолго до того, как республиканцы потерпели поражение на выборах в Конгресс в ноябре 1970 года и до того, как высокие процентные ставки стали угрозой экономическому возрождению, правительство снова обратилось к фискальным стимулам, а Федеральная резервная система смирилась с политикой дешевого кредита. Как сказал позднее Никсон, «теперь мы все кейнсианцы»[180].

Обращение Соединенных Штатов к политике макроэкономической экспансии в середине 1970 года покончило с золотодолларовым стандартом. По мере того как процентные ставки в Соединенных Штатах падали, а в Европе и Японии росли, краткосрочные спекулятивные деньги бежали от доллара, поднимая дефицит платежного баланса США (краткосрочный и долгосрочный) сверх возможных пределов. Несмелая попытка Смитсоновского соглашения (декабрь 1971 года) сохранить фиксированные курсы обмена валют на уровне девальвации доллара на 7,9% по отношению к золотому стандарту, ревальвации марки на 13,5%, а иены на 16,9% по отношению к доллару не смогла сдержать возобновившегося давления на валюту Соединенных Штатов, которое спровоцировала администрация Никсона новым раундом экономических стимулов. К 1973 году давление стало невыносимым и завершилось новой колоссальной девальвацией доллара и формальным отказом от фиксированного валютного курса в пользу плавающего[181].

Значительная девальвация доллара по отношению к марке (в общей сложности на 50% в 1969-1973 годах) и к иене (на 28,2% в 1971-1973 годах), заявляет Бреннер, полностью «изменила относительную стоимость продукции, как не мог бы ее изменить [американский производственный сектор], наращивая производство и сдерживая заработную плату». Это оказало гальванизирующий эффект на американскую экономику. Рентабельность, рост инвестиций и производительности труда на производстве создали основу для обратного движения, и торговый баланс Соединенных Штатов снова стал положительным. Обратный эффект происшедшее оказало и на немецкую и японскую экономику. Резко сократилась конкурентоспособность их производств, так что теперь им пришлось «отказаться от высокого уровня доходности для поддержания уровня продаж». Мировой кризис прибыльности не был преодолен, но груз этого кризиса распределился более равномерно среди главных капиталистических стран[182].

Иными словами, неравномерное экономическое развитие как процесс преодоления отстающими странами отрыва от лидирующих породил и продолжительный послевоенный подъем, и кризис прибыльности конца 1960-х — начала 1970-х годов. Но по мере того, как шел процесс преодоления этого отрыва, в мире поддерживалась положительная обратная связь высоких доходов, больших инвестиций и растущей производительности. Когда же отстающие — или, по крайней мере, две самые большие — страны действительно догнали прежних лидеров, результатом стали мировой избыток производственных мощностей и, соответственно, давление на нормы прибыли. Сначала американским производителям удавалось сдерживать это давление. Но вскоре, однако, массивная, поддержанная правительством девальвация доллара по отношению к марке и иене равномернее распределила падение рентабельности среди трех главных капиталистических держав.

Неравномерное развитие привело к избытку производственных мощностей и спровоцировало общее падение нормы прибыли в 1965-1973 годах. Но только лишь неспособность капиталистических предприятий и правительств восстановить рентабельность в ее прежнем объеме, ликвидировав избыточность, стала главной причиной продолжительного относительного застоя в 1973-1993 годах. По мнению Бреннера, «излишек производственных мощностей и перепроизводство» (два понятия, которые он всегда употребляет вместе) появляется при «недостаточном спросе, когда компании с более высокими ценами не могут поддерживать прежний уровень нормы прибыли». Эти компании, таким образом, «обязаны прекратить использовать некоторые средства производства и могут использовать остальные, только понизив цены и, следовательно, рентабельность. Излишек производственных мощностей и перепроизводство отмечаются относительно прежней нормы прибыли»[183]. Или надо устранить избыточную производительность, или должна упасть норма прибыли со всеми ужасными последствиями, к которым ведет такое падение в капиталистической экономике: от снижения уровня капиталовложений и падения производительности до уменьшения реальной заработной платы и уровня занятости. Бреннер придерживается той точки зрения, что, по крайней мере до 1993 года, чрезмерная производительность, лежавшая в основе кризиса рентабельности 1965-1973 годов, не только не прекратилась, но даже выросла, и рентабельность продолжала снижаться.

В подтверждение высказанного мнения выстраиваются две линии аргументации: одна касается капиталистических предприятий, другая — правительств. В представлении Бреннера, мировой капитализм не имеет спонтанного рыночного механизма, препятствующего появлению во многих отраслях промышленности излишка производственных мощностей или тому, чтобы, появившись, он стал неотъемлемой чертой мировой экономики. Действующие компании с более высокими издержками производства имеют и средства, и стимулы, чтобы сопротивляться своему вытеснению из тех отраслей промышленности, где слишком много производителей, при этом излишек производственных мощностей и падающая прибыль необязательно мешают появлению новых участников процесса. Компании с более высокими издержками сопротивляются вытеснению из производства, потому что многие принадлежащие им материальные и нематериальные активы «могут работать только по имеющимся производственным направлениям и будут утрачены, если эти компании сменят вид деятельности». Более того, «замедление роста спроса, будучи обязательным проявлением замедления роста капиталовложений и заработной платы, обязательно возникающих при падении нормы прибыли, чрезвычайно осложняет переход на новые виды деятельности». Потому эти предприятия «имеют все основания защищать свои рынки [стремясь покрыть лишь производственные издержки] и наносят ответный удар, подстегивая процесс инноваций и инвестируя в дополнительный основной капитал». Такая стратегия, в свою очередь, «будет стимулировать новаторов, нововведения которых направлены на сокращение стоимости производства, самостоятельно ускорять технический прогресс, увеличивая уже существующий излишек производственных мощностей и перепроизводство»[184].

В то же время накопление излишка производственных мощностей не отпугивает новых участников процесса от вступления в него и, соответственно, не уменьшает давления на норму прибыли. «Напротив, начавшееся падение рентабельности... может даже усилить всемирное движение к дальнейшему сокращению стоимости производства за счет соединения еще более дешевого труда с техникой все более высокого уровня в тех регионах, которые позднее вступили в процесс развития капиталистического производства». Самыми яркими примерами входа в рынок во время затяжного падения стали производители из некоторых развивающихся стран — в особенности из Восточной Азии, но также Мексики и Бразилии, — которые сумели существенно продвинуться на мировых рынках промышленных товаров, еще более усиливая давление на цены и рентабельность.

«Так что было не только слишком мало выходов из процесса, но и слишком много входов в него»[185].

В нашей аргументации (так сказать, по первой линии) мы привлекали косвенные эмпирические данные. В основном же на эмпирических данных и исторических фактах построена вторая линия аргументации: мы свидетельствуем, что правительства основных капиталистических держав, в особенности Соединенных Штатов, также ответственны за нарастание, а не ослабление тенденции слишком малого числа выходов из рынка и слишком большого числа входов в него. И здесь особая заслуга Бреннера состоит в том, что он продемонстрировал нам, как во время Большого спада упомянутые правительства были не столько регулировщиками — хотя они делали и это, — но активными участниками, даже главными действующими лицами охватившей всю систему конкурентной борьбы, которая с конца 1960-х восстанавливала капиталистов друг против друга.

Описывая кризис прибыльности, Бреннер уже тогда понял, что активные действия правительства Соединенных Штатов, усиливавшие девальвацию американского доллара по отношению к марке и иене, несомненно, способствовали перенесению тяжести кризиса с американских производителей на немецких и японских. Кроме того, рассказывая о Большом спаде, Бреннер показывает, как приливы и отливы девальвации и ревальвации валюты стали главными инструментами вмешательства правительства в конкурентную борьбу капиталистов. В этих приливах-отливах девальвации валюты и ревальвации он отмечает три главные точки: монетаристская «революция» Рейгана—Тэтчер 1979-1980 годов, которая обратила вспять девальвацию американского доллара 1970-х.; соглашение «Плаза» 1985 года, в результате которого возобновилась девальвация доллара; и так называемое обратное соглашение «Плаза» 1995 года, которое вновь обратило девальвацию вспять. Остановимся кратко на том, как Бреннер описывает отношения между этими тремя поворотными пунктами, непрерывным перепроизводством и излишком производственных мощностей в промышленности, лежавшими в основе Большого спада.

[161] Braudel (1984: 604).

[162] О разных аспектах такого развития см.: Arrighi (1994) and Arrighi and Silver (1999).

[163] Weber (1978: 354). По Веберу, если в преддверии Нового времени создание всемирных империй уничтожало свободу и власть городов, составлявших основной объект капиталистической экспансии, то в современную эпоху эти объекты попали под влияние «конкурирующих национальна государств, постоянно пребывающих в состоянии борьбы за власть как мирными, так и военными средствами... Отдельные государства должны конкурировать за мобильный капитал, что диктует им условия, при которьа он поможет им достичь власти». Именно конкурентная борьба дает величайшие возможности современному капитализму. Weber (1961: 249).

[164] Braudel (1984: 79).

[165] Veblen (1978: 241).

[166] Landes (1969: 231).

[167] Saul (1969).

[168] Landes (1969: 240).

[169] Landes (1969: 231).

[170] Hobsbawm (1968: 125).

[171] Saul (1969: 28-34); Barrat Brown (1974: Table 14).

[172] Brenner (1998; 2002; 2006). В издании 2006 г. (опубликованном как специальный выпуск New Left Review) объемная рукопись 1998 г. снабжена новыми предисловием и послесловием. В тех случаях, когда я не обращаюсь к предисловию и послесловию, я делаю ссылки на издание 1998 г.

[173] Brenner (1998: 39-137; 2002: 9-24). Употребляя выражение «неравномерное развитие», Бреннер повторяет его вслед за Троцким и Лениным, но у него «неравномерное развитие» решительно отличается от более широко употребляемого теперь, обозначающего тенденцию капиталистического развития к поляризации и диверсификации географического пространства. См. об этом: Amin (1976) и Smith (1984). Если специально не оговорено иное, я употребляю это выражение в бреннеровском смысле.

[174] Brenner (1998: 91-92).

[175] Brenner (2002: 14-15).

[176] Brenner (2002: 15).

[177] Brenner (1998: 41, 105-108).

[178] Brenner (1998: 93-94; 2002: 17-18).

[179] Brenner (1998: 94, 116, 119, 126-230).

[180] Brenner (1998: 120-121).

[181] Brenner (1998: 121-123).

[182] Brenner (1998: 123-124, 137).

[183] Brenner (1998: 25-26; выделено в оригинале). Как уже было замечено, Бреннер всегда употребляет эти два термина, перепроизводство и избыток производственных мощностей, вместе, иногда заменяя их понятием «чрезмерное накопление [капитала]» (например, 2002: 32, 159). Как мы увидим в главах 5 и 6, он описывает кризис чрезмерного накопления, проявлением которого является перепроизводство. Но без прояснения концептуального различия между излишком производственных мощностей и перепроизводством Бреннеру трудно оценить эмпирически действительную важность этих двух факторов, как абсолютную, так и относительно других проявлений кризиса избыточного накопления.

[184] Brenner (1998: 32-33).

[185] Brenner (1998: 34; 2002: 26, 31, 37).