Адам Смит в Пекине: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вторым обстоятельством, облегчившим соединение восточноазиатского и западного путей развития после Второй мировой войны, было то, что Соединенные Штаты и СССР использовали в соревновании друг с другом колоссальные природные запасы как основу для создания мощного военно-промышленного комплекса на базе масштабного производства стали, самолетов, вооружения, космической и нефтехимической промышленности. В результате еще больше выросла капиталоемкость и сырьевая емкость западного пути развития, создавая новые возможности для прибыльной специализации не только в трудоемких отраслях промышленности, но и в относительно ресурсосберегающих секторах капиталоемких отраслей. Япония немедленно воспользовалась этой возможностью, перейдя от трудоемкой индустриализации — стратегии, которая ориентировалась на соединение непосредственно в некоторых отраслях промышленности или на определенных предприятиях импортированных технологий и дешевого труда, призванного заменить капитал, — к развитию взаимосвязанных индустрии и компаний с различным уровнем привлечения труда и капитала, сохраняя при этом общую склонность к восточноазиатской традиции использовать преимущественно человеческие ресурсы, а не иные[63].

Наконец, подъем национализма во времена холодной войны создал условия для ожесточенной конкуренции между «низкозарплатными» странами, ставшими на путь индустриализации, со странами «высокодоходными».

Как только в одной стране зарплаты повышались, даже незначительно, она должна была искать новую отрасль, которая производила бы товар более высокого качества, чтобы выжить в условиях конкуренции, так что результат напоминал парадигму «летящих гусей» экономического развития. В то же время последующее вступление в процесс все новых «низкозарплатных» стран удлиняло цепочку «летящих гусей». Именно благодаря этому аспекту индустриализации, частичному расширению восточноазиатского пути развития увеличился вклад Восточной Азии в мировой ВВП[64].

Восточноазиатское экономическое возрождение, таким образом, вызвано не сближением с западной капиталоемкой и энергоемкой экономикой, но соединением этого пути с восточноазиатским трудоемким, энергосберегающим путем развития. Сугихара считает, что такое соединение будет иметь решающее значение для будущего мировой экономики и для мира вообще. Он заявляет, что промышленная революция, которая открыла западный путь развития, была «чудом производства», в громадных масштабах распространившим производственные способности небольшой части народонаселения мира. Напротив, Революция прилежания, открывшая восточноазиатский путь, была «чудом распределения», создавшим возможность распространения завоеваний «чуда производства» на подавляющее большинство народонаселения мира посредством трудоемкой, энергосберегающей индустриализации. И в самом деле, с учетом того, что разрушение окружающей среды связывают с распространением индустриализации, «чудо распределения» может продолжать действовать только в том случае, если «западный путь развития соединится с восточноазиатским путем, а не наоборот»[65].

Для поддержки тезиса Сугихары обратимся к графикам 1.1 и 1.2, демонстрирующим долю мирового ВВП и ВВП на душу населения в ведущих странах Запада и в странах восточноазиатского пути развития (в первом случая это Соединенное Королевство и Соединенные Штаты, а во втором — Китай и Япония). Как видно на графиках, западная промышленная революция конца XVIII — начала XIX века усилила действующую тенденцию к расширению разрыва между ВВП на душу населения в пользу ведущих государств Запада. И тем не менее, как можно видеть на графике 1.1, в том, что касается доли этих государств в мировом ВВП, восточноазиатская Революция прилежания способствовала сопротивлению воздействию западной промышленной революции в начале XIX века, так что продолжал увеличиваться разрыв в пользу Восточной Азии. В 1820-1950 годах, когда Революция прилежания достигла своих пределов и западная промышленная революция вступила во вторую, действительно революционную стадию с применением новых источников энергии в производстве средств производства и на дальних перевозках (по железным дорогам и на пароходах), доля стран, идущих по западному пути развития, в мировом ВВП решительно увеличилась. После 1950 года, когда западное развитие по капитало- и энергоемкому пути достигло своих пределов и начало приносить плоды принятие западных технологий отдельными странами, шедшими по восточноазиатскому пути трудоемкости производства и энергосбережения, уменьшается разрыв по ВВП на душу населения (график 1.2) и еще решительнее уменьшается разрыв между долями в общем мировом ВВП (график 1.1)[66].

^{Доллары Джири—Хамиса 1990 года — счетная единица для международных сопоставлений ВВП и других показателей. Покупательная способность такого доллара равна покупательной способности американского доллара в США в 1990 г. Соответственно, перевод данных в национальных валютах в доллары Джири—Хамиса осуществляется не по официальным курсам, а по лвритетам покупательной способности. Кроме того, делается поправка нв американскую инфляцию. Например. ВВП 500 долларов на душу в Китае в 1950 году в долларах Джири—Хамиса означает, что этот ВВП на душу был эквивалентен объему товаров и услуг, которые можно было приобрести в США в 1990 году на 500 американских долларов. (Прим. ред.)}

^{Источник: Maddison (2007).}

Основная идея нашей книги — это пересмотренная и расширенная версия изложенного тезиса. Ревизию мы начнем с концептуального уточнения понятий «основанный на рынке (рыночный) смитовский рост» и «капиталистическое развитие». Описанный Сугихарой трудоемкий, энергосберегающий путь развития напоминает то, что Хуан называет инволюционным развитием. Как и Сугихара, Хуан признает, что использование побочного, несельскохозяйственного труда женщин, детей и стариков сокращает операционные издержки такой производственной единицы, как домохозяйство, и дает ей конкурентное преимущество перед более крупными капиталистическими производствами, использующими наемную рабочую силу. Хуан, однако, не считает, что исчезновение после XVII века крупных, применявших наемный труд, ферм, до того существовавших в некоторых районах Китая, было «развитием», или «эволюцией», по восточноазиатскому пути, как думает Сугихара, но было «ростом без развития», или «инволюцией»[67]. Если мы определяем эволюцию и развитие как замену производства трудоемких домохозяйств капиталоемким производством на предприятиях, применяющих наемный труд, как думают Хуан и Бреннер, тогда исчезновение крупных ферм следует действительно характеризовать как инволюционное. Но если мы усомнимся в возможности того, что трудоемкое производство может продолжительное время играть роль двигателя экономического развития (как полагает Сугихара), тогда такая характеристика оказывается ничем не подкрепленной. Встает вопрос, какое конкретно представление о рыночном развитии лучше всего подходит для описания и объяснения спада деловой активности и нового его подъема в Восточной Азии как передовом регионе мирового экономического развития.

Тесно связан с вышесказанным вопрос, что же представляют собой смитовские рыночные движущие силы в сравнении с собственно движущими силами капитализма. Были ли европейская промышленная революция и восточноазиатская Революция прилежания примерами смитовской динамики, как заявляют Вон, Померанц, Франк и Сугихара? Или они были по существу различны, притом что восточноазиатская привела к экономической стагнации, а европейская — к безграничному экономическому росту, как заявляют Хуан и Бреннер? Больше того, Сугихара полагает, что западный путь капиталоемкого развития также имеет свои ограничения. Чем конкретно он ограничен сравнительно с трудоемким восточноазиатским путем? Эти вопросы будут рассмотрены в следующих двух главах.

Глава 2. Историческая социология Адама Смита

Если экономистам есть что сказать по вопросу экономического развития, «то лишь потому, что они не ограничивались экономической теорией, но — при этом, как правило, поверхностно — изучали историческую социологию и делали предположения относительно экономического будущего». Для иллюстрации этого тезиса Йозеф Шумпетер приводит в пример «разделение труда, происхождение частной собственности на землю, растущую власть над природой, экономическую свободу, юридическую защищенность» как «важнейшие элементы “экономической социологии” Адама Смита». «Все эти элементы, — добавляет он, — конечно, принадлежат социальной структуре экономических событий, а не являются имманентно присущими им»[68].

Шумпетер проводит различие между традиционным интересом экономической теории к движению по направлению к точке равновесия или вокруг нее и собственной заинтересованностью экономическим развитием, которое он понимает как «спонтанное и прерывистое... нарушение равновесия, навсегда изменяющее или перемещающее прежнее состояние равновесия». Отделение «статики» от «динамики» и в самом деле позволило теоретикам экономики (в особенности Б. Кларку) выделить динамические элементы, например увеличение капитала, рост населения или те, что производят перемены в технике и организации производства, нарушают статическое равновесие. Эти динамические элементы, однако, остаются внешними и не могут быть разъяснены экономической теорией. Однако Шумпетер считал, что эта методология может быть оправданной, когда речь идет о росте капитала и населения, но не в случае изменений в технике и организации производства. Последние по происхождению принадлежат самому экономическому процессу и поэтому должны рассматриваться как внутренние источники экономического развития. Такой подход соответствует подходу Маркса, для которого «существует внутреннее экономическое развитие, а не просто приспособление экономической жизни к изменяющимся условиям». Но, как с готовностью признавался Шумпетер, он «исследовал лишь небольшую часть того, что изучал Маркс»[69].

Озабоченность Шумпетера недостатками методологии экономической науки тесно связана с важным различием между двумя типами рыночного экономического развития. Один тип А имеет место в конкретной социальной структуре; он пользуется скрытыми возможностями этой структуры для экономического роста, но не изменяет фундаментально саму структуру. При этом могут происходить фундаментальные изменения социальной структуры, способствующие увеличению или сокращению ее потенциала. Эти изменения берут начало в процессах и действиях неэкономического характера чаще, чем внутри процесса экономического роста. Развитие такого рода в широком смысле (но никак не с точностью) соответствует понятию смитовского роста, Революции прилежания и некапиталистическому рыночному развитию, о которых мы несколько раз упоминали в главе 1.

Второй тип рыночного экономического развития, напротив, имеет тенденцию разрушать социальную структуру, внутри которой он протекает, и создавать условия (которые необязательно реализуются) для появления новой социальной структуры с иным потенциалом развития. Социальная структура также может изменяться по причинам, отличающимся от внутренней динамики экономического процесса. В этом случае, однако, изменения, берущие начало в процессах и действиях неэкономического характера, вторичны и подчинены тем изменениям, которые коренятся в самом экономическом процессе. Такого рода развитие, которое мы будем называть шумпетерианским или марксистским (в зависимости от контекста), соответствует (в широком смысле, но ни в коем случае не точно) понятиям «промышленная революция» и «рыночное капиталистическое развитие».

В настоящей главе мы постараемся пролить свет на природу экономического развития первого типа, как его представлял себе сам Адам Смит. Мы специально остановимся на понятии рынка как инструмента управления; на конкуренции и разделении труда как взаимодействующих условиях экономической экспансии внутри сложившейся социальной структуры; на «естественном» и «неестественном» путях развития и на национальном богатстве как источнике силы нации. В главе 3 мы рассмотрим критику Шумпетером и Марксом представления Адама Смита об экономическом развитии, специально останавливаясь на тенденции капитализма преодолевать барьеры на пути самоэкспансии капитала посредством «креативного» (равно как и не такого уж креативного) разрушения социальной структуры, до того бывшей основой экономической экспансии. Затем мы используем эти разные представления об экономическом развитии, чтобы переформулировать тезис Сугихары о непреходящем значении для мирового сообщества того пути развития, который был открыт восточноазиатской Революцией прилежания.

Среди великих экономистов прошлого Адам Смит остается, возможно, «одним из самых часто упоминаемых и редко читаемых»[70]. Правда это или нет, но вместе с Марксом он, конечно, принадлежит к самым непонятым. С его наследием связаны три основных мифа: что Ьн был теоретиком и сторонником «саморегулирующихся» рынков, чт<£/он был теоретиком и сторонником капитализма как двигателя «безграничной» экономической экспансии и что он был теоретиком и сторонником того разделения труда, которое имело место на булавочной фабрике, описанной в первой главе «Богатства народов». На самом деле это совершенно не так.

Как не без оснований возражает Дональд Уинч (Donald Winch), более точно намерения и достижения Адама Смита состояли не в описании политической экономии как «отрасли науки о государственном человеке, или законодателе», а в его вкладе в «теорию», или набор «общих принципов», правопорядка и управления[71]. Вовсе не строя теорию саморегулирующегося рынка, который работал бы лучше при минималистском государстве или при его полном отсутствии, «Богатство народов», в неменьшей степени, чем «Теория нравственных чувств» и неопубликованные «Лекции по юриспруденции», предполагает существование сильного государства, которое создавало бы и воспроизводило бы условия для существования рынка; которое использовало бы рынок как эффективный инструмент управления; которое регулировало бы его деятельность и активно вмешивалось бы с целью корректировки и противодействия социально или политически нежелательным результатам его функционирования. В самом деле, по Смиту, политическая экономия должна не только «снабжать государство... доходами, достаточными для выполнения им своих публичных функций», но и «снабжать людей обильными... средствами к существованию, или, вернее, давать им возможность добывать эти... средства к существованию»[72]. Для этого Смит советовал законодателю вмешиваться в многочисленные сферы жизни, от обеспечения защиты от внутренних и внешних угроз до безопасности индивидов и государства (полиция и национальная оборона), отправления правосудия, обеспечения материальной инфраструктуры, способствующей торговле и связи, регулирования финансов и кредита, образования населения с целью противостоять негативным последствиям разделения труда для интеллектуальных способностей людей. В этих и других сферах совет Адама Смита законодателю основывался на соображениях скорее социальных и политических, чем экономических[73].

Догматическое представление о преимуществах минималистских правительств и саморегулирующихся рынков, типичное для «либерального кредо» XIX века, как и столь же догматическое представление о целебных свойствах «шоковой терапии», которую проповедовал Вашингтонский консенсус в конце XX века, были совершенно чуждыми Адаму Смиту. Он бы скорее согласился с убеждением Карла Полани (Karl Polanyi), что такие представления утопичны и неприменимы. Ожидать, что в Великобритании установится полная свобода торговли, ему казалось «так же абсурдно, как ожидать, что там установятся Океания или Утопия». Как не была полная свобода («совершенная свобода», как он иногда выражается) необходимым условием экономического процветания: «Если народ не может процветать, не пользуясь совершенной свободой и совершенным правосудием, то нет в мире народа, который мог бы процветать». И хотя Адам Смит всегда сомневался в необходимости либерализации торговли, он решительно восставал против всего, что хоть сколько-нибудь напоминало шоковые терапии 1980-х и 1990-х годов. Там, где затрагиваются большие сектора экономики, изменения «никогда не должны вводиться неожиданно, но медленно и постепенно и после заблаговременного предупреждения». С особой осторожностью следует лишать защиты торговлю, которая предоставляет работу «великому множеству рук», или торговлю товарами первой необходимости, что может вызвать протест со стороны общественного мнения. В этом случае «правительство должно уступить предрассудкам [людей] и, чтобы сохранить спокойствие в обществе, установить такую систему, которую общество одобряет»[74].

Другими словами, использование правительством рынка не только имело социальную задачу, но и подчинялось социальным ограничениям. Например, причины того, что Адам Смит считал совершенно нереальным установление в Великобритании исключительно свободной торговли, были строго социальными.

Этому сильно противодействуют не только предрассудки людей, но и, что еще более непреодолимо, частные интересы множества индивидов: «Если бы офицеры армии восставали с таким же усердием и единодушием против всякого сокращения численности армии, с какими владельцы мануфактур противятся всякому закону, могущему привести к увеличению числа их конкурентов на внутреннем рынке; если бы они подстрекали своих солдат, как владельцы мануфактур подстрекают своих рабочих, нападать с оскорблениями и ругательствами на людей, предлагающих подобные меры, то попытка сократить армию была бы столь же опасна, как сделалось в настоящее время опасным пытаться уменьшить в каком-либо отношении монополию, захваченную нашими владельцами мануфактур к нашему ущербу»[75].

Как не был Адам Смит теоретиком и сторонником «саморегулирующегося» рынка, так не был он теоретиком и сторонником капитализма как двигателя «бесконечной» экономической экспансии. Вопреки широко распространенному мнению идея, будто со временем накопление капитала имеет тенденцию сокращать норму прибыли, приближая конец экономической экспансии, принадлежит не Марксу, а Смиту. Как мы увидим в главе 3, собственная Марксова версия «закона тенденции снижения нормы прибыли» на деле имела целью показать, что версия Адама Смита относительно долгосрочных возможностей развития капиталистического производства слишком пессимистична.

По Смиту, этот «закон» — тенденция снижения нормы прибыли — есть следствие возросшей конкуренции, которая неизбежно сопровождает нарастающее накопление капитала в рамках существующих сфер производства и каналов торговли. «По мере того как капиталы накапливаются в какой-нибудь стране, приносимые ими доходы с необходимостью сокращаются. Постепенно становится все труднее найти внутри страны доходный способ употребления нового капитала. В результате возникает конкуренция между капиталами, один капиталист пытается завладеть тем способом употребления капитала, который принадлежит другому... [Для этого он] должен не только продать несколько дешевле то, чем он торгует, но для продажи своего товара он должен иногда покупать его несколько дороже... доходы от капитала, таким образом, уменьшаются с обеих сторон»[76].

Открытие новых сфер производства и каналов торговли может на время остановить эту тенденцию. Но если есть свобода входа на рынок (по Смиту, «совершенная свобода»), тенденция неизбежно возобновится под давлением возобновившейся конкуренции: «Введение новой отрасли производства или торговли или нового метода в земледелии всегда представляет собою своего рода спекуляцию, от которой предприниматель ожидает получить чрезвычайную прибыль. Прибыли эти иногда бывают очень велики, но иногда, а может быть и чаще всего, случается совершенно обратное; но, по общему правилу, прибыли эти не находятся ни в каком правильном соответствии с прибылями других, старых отраслей промышленности и торговли в данной местности. В случае успеха предприятия прибыль обыкновенно бывает вначале очень высока. Когда же та или иная отрасль производства или торговли либо новый метод вполне упрочивается и становится общеизвестным, конкуренция уменьшает прибыль до обычного ее уровня в других отраслях»[77].

Этот общий уровень, до которого сводится прибыль, может быть высоким или низким в зависимости от того, могут ли торговцы и производители ограничивать поступления в свои сферы деятельности путем частного соглашения или по постановлению правительства. Если они не могут сделать это сами, прибыль упадет так низко, что ее можно считать только «сносной» ввиду тех рисков, которые имеются при вложении капитала в торговлю или производство[78]. Но если они могут ограничивать поступления и держать рынок в состоянии недопоставок, тогда прибыль будет существенно выше «сносного» уровня. В первом случае экспансия торговли и производства придет к концу из-за низкой прибыли; во втором случае торговцы и производители с ней покончат сами, стремясь держать уровень прибыли как можно выше[79]. В обоих случаях экономический процесс не рождает спонтанно тенденции к преодолению этих ограничений, наложенных на экономический рост падением уровня прибыли.

Советуя правительствам, как поступать с такими тенденциями, Адам Смит не обнаруживает никаких дружественных по отношению к капиталу намерений, типичных для позднейших либеральных и неолиберальных идеологий. Напротив, «в понимании Адама Смита... падение уровня прибыли было положительным явлением, если оно было отражением постепенного устранения разных монополистических барьеров... то есть положительным явлением при условии, что оно отражало растущую конкуренцию и не падало до минимально приемлемого уровня»[80].

Другими словами, в понимании Адама Смита, основной задачей правительства было обеспечить, чтобы капиталы конкурировали друг с другом в снижении прибыли до решительного минимума, необходимого, чтобы компенсировать риски инвестирования в торговлю и производство. Такое толкование подходит данному Адамом Смитом определению противоположных интересов трех «главных, основных и первоначальных классов в каждом цивилизованном обществе...», то есть тех, кто живет на «ренту с земли, заработную плату и прибыль на капитал». Интересы первых двух разрядов (или, как бы мы теперь сказали, классов), заявляет Адам Смит, «тесно и неразрывно связаны с интересами общества», потому что и рента, и заработная плата обычно поднимаются при экономической экспансии и снижаются при экономическом упадке общества. Интересы третьего класса не так связаны с интересами общества, как у двух других классов. Интересы тех, кто живет на прибыль, всегда в чем-то расходятся с интересами общества и даже противоположны им, поскольку они всегда связаны с расширением рынка и ограничением конкуренции. А поскольку «расширение рынка часто может соответствовать интересам общества... ограничение конкуренции всегда должно идти вразрез с ними, может только давать торговцам возможность путем повышения их прибыли сверх естественного ее уровня взимать в свою личную пользу чрезмерную подать с остальных своих сограждан»[81].

Больше того, помимо столкновения с интересами общества живущие на прибыль преследуют свои цели с большей прозорливостью, силой и решимостью, чем другие социальные классы. Бездеятельная жизнь землевладельцев «слишком часто делает их не только несведущими, но и неспособными к той умственной деятельности, которая необходима для того, чтобы предвидеть и понять последствия той или иной меры регулирования». Что до рабочего, живущего на зарплату, то «он не способен ни уразуметь интересы общества, ни понять их связь со своими собственными интересами». В общественном хоре «его голос слабо слышен, и на него обращают мало внимания, исключая особые случаи, когда его требования настойчивы и поддерживаются его 58 работодателями в их собственных целях». Напротив, живущие на прибыль, в особенности те, что располагают большими капиталами, «благодаря своему богатству пользуются в обществе очень большим уважением и влиянием». А поскольку «в течение всей своей жизни они разрабатывают всяческие планы и проекты... они лучше, чем землевладельцы, понимают свои собственные интересы»[82].

Для соблюдения интересов общества Адам Смит советовал законодателям уравновешивать капиталистические интересы и власть, а не приспосабливать их друг к другу. И, не будучи особо расположенным к капиталу, Адам Смит почти всегда дает законодателю совет, обнаруживающий расположение к рабочему: «Наши купцы и владельцы мануфактур сильно жалуются на вредные последствия высокой заработной платы, повышающей цены и потому уменьшающей сбыт их товаров внутри страны и за границей. Но они ничего не говорят о вредных последствиях высоких прибылей. Они хранят молчание относительно губительных последствий своих собственных барышей, жалуясь лишь на то, что выгодно для других людей»[83].

[63] Sugihara (2003: 105-110; 112-14).

[64] Sugihara (2003: 110). Парадигма <<летящих гусей» экономического развития, на которую ссылается Сугихара, — это «ведущая» модель распространения промышленных инноваций. Первоначально предложенная Канаме Акамаиу (1961), затем она получила развитие в нескольких новых версиях (Kojima and Ozawa, 1985; Cumings, 1987; Ozawa, 1993; Kojima, 2000; Ozawa, 2003). Одна из этих версий лежит в основе описанного Одзавой лавинообразного процесса появления «восточноазиатских экономических чудес», упомянутых во введении и более подробно описанных в главе 11.

[65] Sugihara (2003: 116).

[66] Измерение ВВП в терминах паритета покупательной способности представляет восточноазиатский ВВП на душу населения и долю в мировом ВВП существенно лучше, чем если бы использовались текущие валютные 49 курсы. Однако направление развития, как оно представлено в нашей работе, осталось бы тем же, даже если бы эти величины были измерены в текущих валютных курсах.

[67] Huang (2002: 514, 534).

[68] Schumpeter (1961: 59-60fn).

[69] Schumpeter (1961: 60fn; выделено в оригинале).

[70] Heilbroner (1991: 73). В своих воспоминаниях Франк пишет, что, как часто замечали, «первые три (из тридцати двух) главы [“Богатства народов**]... —это примерно все, что прочитает легкомысленный современный читатель. (Насколько нам стало известно из курса Франка Найта по истории экономической мысли в Университете Чикаго... Милтон Фридман едва не выбросил Смита вовсе, предпочитая заменить его Альфредом Маршаллом... [предлагая] нам изучать (Смита) по сноскам в Маршалловой книге “Принципы экономики**... и совсем предать забвению богатый заметками и дополнениями текст)». Frank (1974: 121; выделено в оригинале).

[71] Winch (1978). См. также: Haakonssen (1981) и Werhane (1991).

[72] Smith (1961: I, 449). Book IV of Systems of Political Economy: первый абзац.

[73] Winch (1978: chs 5, 6 and 7); Checkland (1975); Haakonssen (1981: 93-95, 160ff); Werhane (1991); Muller (1993: 140-148).

[74] Существо сказанного и все цитаты в этом абзаце приводятся по Winch (1983: 304-509). Убеждение, что Смит не согласился бы с нападками Полани на либеральное кредо, принадлежит мне. Полани сам высказывается несколько неопределенно об отношении Смита к либеральному кредо. Критикуя Смита за то, что он придумал «экономического» человека, неверно толкуя прошлое, он тем не менее признает, что «благосостояние было [для Смита] всего лишь одной стороной жизни общины, сообщества, и она подчинена задачам этого сообщества... В его работе нет и намека на то, что экономические интересы капиталистов стали для общества законом; никакого намека на то, что они выступали как земной рупор божественного провидения, правящего миром экономики как самостоятельной сущностью. По нему, экономическая сфера не подчиняется пока собственным законам, позволяющим нам отличить доброе от злого». Polanyi (1957: 43-47, 111-112).

[75] Смит. Указ. соч., т. 2, кн. IV, гл. 2, с. 45.

[76] Smith (1961: I, 375). Дальше Смит излагает эту мысль короче: «Вместе с увеличением всего капитала страны, естественно, усилится и конкуренция между различными капиталами, из которых он состоит. Владельцы этих капиталов будут вынуждены довольствоваться меньшей долей продукта использованного и оплаченного ими труда». Smith (1961: I, 378).

[77] Smith (1961: I, 128). Эта точка зрения была полностью перенята и Рик-кардо, и Марксом и, несомненно, предвосхищала теорию инноваций Шумпетера. Sylos-Labini (1976: 219).

[78] «Минимальная обычная норма прибыли должна всегда быть несколько больше того, что достаточно для покрытия случайных потерь, возможных при любом помещении капитала». Smith (1961: I, 107-108)

[79] Sylos-Labini (1976: 216-220).

[80] Sylos-Labini (1976: 220; выделено в оригинале).

[81] Smith (1961: I, 276, 278).

[82] Smith (1961: I, 276-278).

[83] Smith (1961: I, 110; см. также: II, 113).