– Непогода буйствовать будет ещё долго, но в любом случае на рассвете выйдем мы. А сейчас нам нужно поспать. Ждёт тяжёлый путь нас.
Старейшина медленно прилёг, укутываясь меховым покрывалом. Ахаз’ир ещё некоторое время сидел, держа в лапе бурдюк с вином, делая маленькие глотки и наблюдая за пляшущими огненными языками. Спать ему совершенно не хотелось, ибо узнанное тревожило его душу и нагоняло страх на сердце. Сейчас же он понял слова Старейшины и пожалел о том, что некогда думал совершенно иначе.
Когда Старейшина уснул, Ахаз’ир аккуратно потянулся за его бурдюком. Старый каджит отпил совершенно немного, а Ахаз’ир намеревался выпить больше, дабы сознание освободилось от тревоги и встретило наконец сон.
Осушив свой бурдюк, Ахаз’ир открыл бурдюк Старейшины и начал пить из него. Долго он сидел перед костром, слушая, как потрескивают веточки и сухие дрова, как гром бьёт по мрачному небосводу и как капли ливня дубасят по камням и скалам. Как огонь мерцающе освещает тёмные стены сумрачной пещеры.
Возможно ли заснуть после увиденного? Утонет ли сознание в глубоком сне, коли бушующий разум отказывается принимать к себе спокойствие? Глаза постоянно проматывают эту картину…
Чёрные, лишённые всяких чувств твари. Их ведёт вперёд чья-то злая воля. Воля, направленная против всего живого.
Ахаз’ир делал большие глотки, не сводя глаз с костра. Именно огонь заменял ему ту картину, что вилась в разуме. А вино согревало душу.
Наконец, глаза каджита, опьянённые от вина, начали смыкаться. Ахаз’ир повалился на лежанку, приложил ко лбу предплечье лапы, закрыл глаза, держа в другой лапе открытый бурдюк Старейшины. Вскоре каджит погрузился в глубокий сон.
Ахаз’ира разбудила лёгкая встряска лапы на его плече. Открыв глаза, каджит увидел лицо Старейшины, что нависало над ним.
– Утро наступило. Выдвигаться нам пора, – сказал он.
Каджит неохотно лёжа потянулся, слегка расплескав вино в бурдюке рядом с лежанкой. Оказывается, его лапа, прочно сомкнувшая пальцы, всю ночь не отпускала его.
Приподнявшись, Ахаз’ир посмотрел на Старейшину.
– Извини, – сказал он, закрывая бурдюк. – Не мог вчера уснуть. Пришлось выпить всё вино у себя, но этого оказалось мало.
– Не стоит просить прощения за то, что тревогу свою усмирить пытался ты, – ответил старый каджит. – Я и сам в тревоге заснул. Чувство ожидания чего-то опасного всегда в тревогу вгоняет. Никогда не любил это чувство. Точно так же не люблю я и вино. Так что, незачем тебе передо мной извиняться.
Ахаз’ир не спеша поднялся, отдал почти пустой бурдюк Старейшине, быстренько собрался. Старый каджит уже был готов.
– Вылью то, что осталось, и по пути воды пресной наберём. Дождь стих утром рано, однако погода пасмурная и тучи не отступили ещё. Поэтому, чем раньше выйдем, тем раньше доберёмся, – сказал Старейшина.
– Далеко нам до Предела? – спросил Ахаз’ир, надевая на плечи свой рюкзак.
– Ежели дорога чиста будет, то ко второй половине дня доберёмся мы. К вечеру же доберёмся до гробницы Горшула. Думаю, за ночь сможем преодолеть её и выйти по утру.
– Заночуем у живых мертвецов? Забавно, – усмехнувшись, ответил Ахаз’ир. – Хорошо, хоть голова не болит.
– По поводу мертвецов не беспокойся: коли будут они там, то скучно нам не будет.
После этих слов Старейшина пошёл к выходу. Ахаз’ир подошёл к коням, начал развязывать их.
– Бедные вы… Долго ничего не ели… – сказал он, посмотрев то на одного, то на другого. Один из коней фыркнул.
Остановившись у входа, Старейшина присел на колено, приложил лапу возле края огненной руны. Закрыв глаза, он прошептал заклинание. Руна ярко засветила, а после растворилась, словно пар. Позади послышались шаги и топот подков.Старейшина поднялся, вышел наружу.
Утренний прохладный воздух освежил голову Ахаз’ира, когда он вышел следом. Ветерок приятно дул в лицо, нагоняя последождевую свежесть. Возле камней прорастала трава, на которой свисали блеклые капельки утренней росы, что смешались с каплями дождя.
Старейшина вышел на дорогу, осмотрелся. Никого не было. Ахаз’ир вывел коней, подал поводья одного из них Старейшине, сам же молча запрыгнул. Старый каджит залез на своего скакуна, свесил посох слева от себя на попоне, закрепив его на ремне, взял поводья.
– Что ж, пожелаем себе удачи в пути, ибо никто кроме нас не сделает это, – после этих слов Старейшина ударил поводья и конь поцокал по извивающейся дороге вдоль высоких по обеим сторонам тёмно-серых скал. Ахаз’ир молча направил своего коня следом за старым каджитом, про себя пожелав им большой удачи.
Предел – холд, расположенный в западной части Скайрима, граничащий с востока с Вайтраном, с северо-востока с Морфалом, с севера с Хаафингаром и с юга с Фолкритом. Предел, по большей части, горная территория. Острые скалы прорезают его рельефный ландшафт, в некоторых местах которого полностью отсутствует растительность. Большую его часть занимают каменистые пустоши, которые некоторые в Скайриме именуют «извращёнными землями».
Каджиты миновали ущелье через час после выхода из своего места ночлега. Спустившись по склонному тракту, они выехали на большак, с двух сторон которого продлевались каменные валуны и невысокие каменные нагорья. Сам же тракт в некоторых местах был обрывистым: камни проседали в почву, образовывая тем самым ямы. По этому тракту тяжело было бы проехать тележкам: зачастую караваны задерживались посреди пути, пытаясь вытащить телегу из ямы, в которую она провалилась, после чего шёл ремонт колеса, порой долгий и утомительный. Поэтому, торговцы избегали этой дороги и ехали в объезд: хоть и занимало больше времени, но зато телеги и товар оставались целыми. А надолго останавливаться было нельзя, ибо в здешних землях, помимо обычных разбойников, хозяйничают различные твари, а так же дикари из племён Изгоев – коренных жителей Предела, по этничности относящиеся к бретонцам. Некогда они владели этими землями, много раз добивались предоставления Пределу статуса независимой провинции. Во времена Великой войны Империи и Альдмерского Доминиона нынешние Изгои подняли восстание в Маркарте. Вожаком восставших являлся Маданах, именуемый в простонародье как Король-в-Лохмотьях. Они смогли захватить власть в городе, залив его близлежащую окрестность кровью нордских жителей. Причиной такой ненависти стали условия, которые диктовали нордские работники на шахтах: они были жестоки. Однако те норды, что жили в городе, насилию подвержены не были.
После того, как в Маркарт был послан военный гарнизон во главе с Ульфриком Буревестником, город был освобождён от власти восставших, однако цена этой операции была высокой: весь город был окроплён кровью. Данное событие именуется Маркартским инцидентом, из-за которого многие в различных уголках Скайрима считают Ульфрика убийцей. В Маркарте его и вовсе ненавидят практически все без исключений: среди такого числа оказались и норды тоже. Восставшие были изгнаны. Они расселились по горам, в пустошах обустроили свои лагеря и стали именовать себя Изгоями. Сам же Маданах был пленён и отправлен в маркартскую темницу, однако после нападения драконов год назад сумел инициировать себе побег и сейчас скрывается где-то в Пределе, командуя отрядами Изгоев. Эти дикари поклялись залить стены и улицы Маркарта кровью нордов в знак мести и делают всё возможное, дабы собрать силы для своего решающего удара. Но до сей поры ограничиваются набегами на нордские шахты, грабежами и убийствами.
Миновав тракт, перед каджитами расправилась каменистая пустошь, покрытая торчащими из земли высокими серыми валунами. Тракта через неё не было и путники повели коней по тем местам, по которым можно было проехать, прямиком через пустошь. Справа от них, скрываясь за серой пеленой мрачного тумана и высокими скалами вырисовывалась высоченная чёрная башня. Ахаз’ир, обратив на неё внимание, спросил Старейшину: