Тогда Пилат, желая все же отпустить Христа, возвысил голос, говоря: Какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят (Мф. 27, 23). Евфимий Зигабен подчеркивает: «Не говорят – да будет убит, но да будет распят, дабы и самый род смерти показывал в Нем злодея». Так должны были исполниться пророчества о самом роде смерти Христовой за нас. Господу Иисусу Христу развращенный своими духовными вождями народ предпочел Варавву, о котором евангелисты сообщают, что он был известным разбойником, который с шайкой сообщников произвел возмущение в городе с целью грабежа и совершил убийства (Мф. 27, 16; Мк. 15, 7; Лк. 23, 19; Ин. 18, 40).
Слыша этот неистовый крик народа, которого он, видимо, не ожидал, Пилат окончательно растерялся. Он испугался, что его дальнейшая настойчивость в защите Праведника может вызвать серьезное волнение народа, которое придется усмирять вооруженной силой, и что озлобленные первосвященники могут донести на него кесарю, обвиняя его в том, что он сам вызвал это волнение, защищая государственного преступника, каким они старались выставить Господа Иисуса.
Под давлением таких чувств Пилат решил попробовать удовлетворить жажду крови в народе, отдав Невинного на бичевание. Вероятно, он надеялся, сделав этим уступку народной ярости, добиться все-таки освобождения Иисуса от крестной смерти. Тогда Пилат взял Иисуса и велел бить Его (Ин. 19, 1).
Повествование о бичевании находится у всех евангелистов. По первым двум евангелистам, для бичевания воины отвели Иисуса в преторию, то есть внутрь двора (вероятно, для того, чтобы иметь там больше простора, так как перед двором не было места из-за теснившейся народной толпы), и собрали против Него весь полк, или спиру, или когорту. Воины раздели Иисуса и начали бичевать Его (см. Мф. 27, 30; Мк. 17, 16–19).
Такое бичевание назначалось у римлян за тяжкие преступления и притом большей частью для рабов. Бичи делались из веревок и ремней. В их концы вделывались острые костяные и металлические палочки. Истязание это было столь мучительно, что многие под бичами умирали. Бичуемого привязывали обыкновенно к столбу в наклонном положении, и затем воины били его бичами по обнаженной спине, причем тело с первых же ударов разрывалось и кровь обильно текла из ран. Такому страшному наказанию подверг Пилат Того, в Ком не находил никакой вины, но, надо полагать, в расчете удовлетворить этим кровожадность толпы и спасти Его от смерти на кресте.
Окончив бичевание, жестокосердные воины стали издеваться над Страдальцем: надели на Него багряницу (Мф. 27, 28), то есть военный плащ красного цвета, подобный тем плащам, какие надевали цари и высшие военачальники. Такие плащи были без рукавов и накидывались на плечо так, что правая рука оставалась свободной. Эта хламида должна была изображать царскую порфиру для Царя Иудейского. На главу Господа возложили венец, сплетенный из колючего терния, а в руки Ему дали трость, которая должна была изображать царский скипетр.
Сделав все это в насмешку над Божественным Страдальцем, воины стали преклонять перед Ним колени и, насмехаясь над Ним, как будто приветствуя, стали говорить: Радуйся, Царь Иудейский! (Мф. 27, 29), при чем били Его по ланитам, плевали на Него, брали из рук Его трость и били Его по голове, чтобы колючки тернового венца входили глубже и ранили сильнее.
Все эти действия представляются у первых двух евангелистов как состоявшиеся уже после окончательного осуждения Иисуса на смерть. Но святой Иоанн, поставивший себе целью дополнять и разъяснять повествования первых трех евангелистов, указывает, что бичевание и эти издевательства над Христом состоялись раньше и, как можно думать, были предприняты Пилатом именно с целью хотя бы таким путем добиться избавления Иисуса от смертной казни.
Измученного и истерзанного таким образом Господа Пилат повелел вывести наружу, чтобы вызвать жалость к Нему иудеев. Он рассчитывал, что их сердца дрогнут от такого ужасного зрелища, и они уже не будут настаивать на предании Господа смерти. Так рассуждал язычник, не знавший истинного Бога и Его заповеди о любви к ближнему. Но – увы! – не так рассуждали духовные вожди и начальники избранного народа Божия, неистовавшие в своей неутолимой злобе.
Когда Господь был выведен на лифостротон, Пилат сказал: Вот, я вывожу Его к вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в Нем никакой вины (Ин. 19, 4). При этом, указывая на Него, он добавил: Се, Человек! (Ин. 19, 5). Этим восклицанием Пилат обращался к суду их совести. «Смотрите, – как бы говорил он им, – вот Человек одинокий, униженный, истерзанный. Неужели Он похож на какого-то опасного бунтовщика? Не возбуждает ли Он одним Своим видом больше сожаления, чем опасений?»
Вместе с тем Пилат, не думая, вероятно, об этом, сказал подлинную правду: Господь и в уничижении Своем больше, чем во славе и царственном блеске, проявил все духовное величие и нравственную красоту истинного Человека, каким он должен быть по замыслу Творца. Для христиан слова Пилата означают: вот образец Человека, к которому должны стремиться христиане.
Но первосвященникам и их слугам все было нипочем. Едва увидели они измученного и истерзанного Христа, как снова возопили: Распни, распни Его! (Ин. 19, 6). Такая настойчивость обвинителей вызвала у Пилата досаду и заставила его с резкостью и колкостью сказать: Возьмите Его вы, и распните; ибо я не нахожу в Нем вины (Ин. 19, 6) – «Если вы так настойчивы, то распинайте Его сами на свою ответственность, а я не могу принимать участия в таком недостойном моего положения, как представителя правосудия, поступке, как осуждение на смерть ни в чем не повинного Человека».
Кроме крайнего возмущения и нетерпения, эти слова Пилата ничего не выражали, а потому враги Христовы продолжали добиваться согласия Пилата на смертный приговор, выставив новое обвинение: Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому что сделал Себя Сыном Божиим». Услышав это, Пилат больше убоялся (Ин. 19, 7–8).
Конечно, выражение «Сын Божий» Пилат мог понимать только в языческом смысле – в смысле полубогов, героев, которыми полна языческая мифология. Но и этого достаточно было, чтобы его смутить, принимая во внимание и предупреждение его жены, видевшей какой-то таинственный сон об этом загадочном Человеке. И вот Пилат уводит Иисуса с собой в преторию и наедине спрашивает Его: Откуда Ты? – то есть: «Каково Твое происхождение, с небес ли Ты или от земли? Действительно ли Ты – Сын Божий?» Но Иисус не дал ему ответа (Ин. 19, 9) – бесполезно было отвечать на этот вопрос. Господь уже объяснил кое-что о Себе Пилату, но это вызвало у него только легкомысленно-скептический вопрос (см. Ин. 18, 36–38). Мог ли грубый язычник-скептик понять учение об истинном Сыне Божием?
Побеждая в себе страх, Пилат решил показать свою власть, а вместе с тем и расположить Иисуса к ответу: Мне ли не отвечаешь? (Ин. 19, 10). Господь отвечает на эти горделивые слова с Божественной мудростью: Ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше (Ин. 19, 11) – «То, что Я в твоих руках, – это лишь попущение Божие. Предав народ Свой в рабство языческой римской власти, Бог через это передал и тебе власть надо Мной. Ты будешь виновен, однако, в этом осуждении Меня, ибо против совести осуждаешь. Но более греха будет на том, кому свыше не было дано надо Мною власти, – кто сделал это самовольно, по злобе, то есть синедрион, Каиафа, как орудие его, Иуда Искариот».
Мудрые слова Господа, видимо, понравились Пилату, и с этого времени Пилат искал отпустить Его (Ин. 19, 12). Тогда обвинители решились прибегнуть к крайнему средству – к угрозе обвинить самого прокуратора в измене власти римского кесаря: Если отпустишь Его, ты не друг кесарю (Ин. 19, 12). Это испугало Пилата, ибо императором был тогда подозрительный и крайне жестокий деспот Тиверий, охотно принимавший доносы. Этой угрозой дело было решено. Пилат, воссев на свое судейское место лифостротон, формально и торжественно оканчивает суд.
Евангелист отмечает поэтому день и час осуждения Господа: Тогда была пятница перед Пасхою, и час шестый (Ин. 19, 14), то есть была пятница перед праздником Пасхи и шестой час, то есть по нашему счету около двенадцати часов дня. В указании этого часа у святого Иоанна оказывается как будто разногласие с другими евангелистами, особенно со святым Марком, который говорит: Был час третий, и распяли Его (Мк. 15, 25), а от шестого же часа тьма была по всей земле до часа девятого (Мф. 27, 45; см. Мк. 15, 33; Лк. 23, 44).
Но дело в том, что день, как и ночь, делился вообще на четыре части по три часа в каждой, а потому в Новом Завете упоминается только о первом, третьем, шестом и девятом часе. Святой Иоанн не говорит «был шестой час», но «яко шестый», то есть «как бы шестой». По-нашему это могло быть во весь период времени между девятью часами утра и полуднем. Есть, наконец, мнение (Гладков), что святой Иоанн указывает время по римскому счислению, соответствующему нашему, то есть было около шести часов утра, как мы теперь считаем, от полуночи.
И сказал Пилат Иудеям: се, Царь ваш! (Ин. 19, 14). Трудно сказать, что хотел выразить Пилат этими словами, но нельзя не видеть и в них последней попытки освободить Господа от смерти. Вероятно, в раздражении на то, что его заставляют вынести приговор против совести, он бросает еще раз жестокий упрек всему синедриону. Он как бы так говорит: «Вы мечтаете о возвращении себе самостоятельности, о каком-то своем высоком призвании среди всех народов мира? Эту высокую задачу никто не был бы так способен исполнить, как этот Человек, называющий Себя духовным Царем Израиля. Как же это вы вместо того, чтобы преклониться перед Ним, требуете Его смерти? Хотите, чтобы я, ненавистный вам римский правитель, отнял у вас вашего Царя, Который может осуществить все ваши заветные мечтания?»
Видимо, так и поняли эти слова обвинители, потому что с особой яростью возопили: Возьми, возьми, распни Его! (Ин. 19, 15) – «смерть, смерть Ему!» Это, по словам епископа Михаила, «крик от нанесенной в самое чувствительное место раны». Но Пилат, прежде чем окончательно уступить, еще раз повертывает нож в этой ране словами: Царя ли вашего распну? (Ин. 19, 15). «Если Иисус называет Себя вашим Царем, то тем самым обещает вам освобождение от власти римлян. Как же это вы можете требовать, чтобы я, представитель римской власти, предал Его смерти? Одумайтесь, что вы делаете?»
На это увещание первосвященники, в своем безумном ослеплении злобой против Иисуса, произнесли страшные, роковые слова, явившиеся приговором над всей дальнейшей историей еврейского народа: Нет у нас царя, кроме кесаря (Ин. 19, 15). Раньше первосвященники говорили: «Нет у нас иного Царя, кроме Бога». Теперь, только для того, чтобы добиться распятия Христова, они от всего отреклись, сказав, что не имеют и не желают иметь никакого другого царя, кроме римского кесаря. Только тогда Пилат решился удовлетворить их желанию и предал Его, то есть Иисуса, им на распятие (Ин. 19, 16).
Святой Матфей сообщает, что перед этим Пилат умыл руки: Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы (Мф. 27, 24). У иудеев был обычай умывать руки в доказательство того, что умывающий невиновен в пролитии крови найденного убитым человека (см. Втор. 21, 6–8). Пилат воспользовался этим обычаем в знак того, что он снимает с себя ответственность за казнь Иисуса, Которого он считал невиновным и Праведником. Смотрите вы – «Вы сами будете отвечать за последствия этого несправедливого убийства».
Лишь бы получить от прокуратора согласие на утверждение смертного приговора, злобные иудеи соглашаются на все, не думая ни о каких последствиях: Кровь Его на нас и на детях наших (Мф. 27, 25), то есть: «Если это преступление, то пусть кара Божия ляжет на нас и на потомство наше». «Такова безрассудная ярость, – говорит святитель Иоанн Златоуст, – такова злая страсть! Пусть так, что вы самих себя прокляли, для чего навлекаете проклятие и на детей?»
Это проклятие, которое сами на себя навлекли иудеи, скоро исполнилось, а именно в 70 году по Р. Х., когда при осаде Иерусалима римлянами громадное количество евреев было распято на крестах. Исполнялось оно и на протяжении всей дальнейшей истории евреев, рассеянных с тех пор по всему миру, – в тех бесчисленных «погромах», которым они постоянно подвергались, во исполнение пророчества Моисея (см. Втор. 28, 49–57; 64–67).
Тогда отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие (Мф. 27, 26), то есть, утвердив приговор синедриона, Пилат дал им воинов для совершения над Господом Иисусом Христом смертной казни через распятие.
Умыв руки, Пилат, конечно, не мог снять этим ответственности с себя, как ему этого хотелось. Выражение «умывать руки» с тех пор вошло в поговорку. Кара Божия постигла Пилата за малодушие и неправедное осуждение Того, Кого он сам называл Праведником. Он был отправлен в ссылку в Галлию, в город Виенну и там через два года, изнуренный тоской, терзаемый угрызениями совести и отчаянием, окончил свою жизнь самоубийством.
Крестный путь Господа. Шествие на Голгофу
(Мф. 27, 31–32; Мк. 15, 20–21; Лк. 23, 26–32; Ин. 19, 16–17)
О крестном пути Господа повествуют все четыре евангелиста. Первые два – святой Матфей и святой Марк – говорят о нем совершенно одинаково. И когда насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, и одели Его в одежды Его, и повели Его на распятие. Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его (Мф. 27, 31–32; ср. Мк. 15, 20–21). Святой Иоанн говорит совсем коротко, ничего не упоминая о Симоне Киринейском. Подробнее всех говорит святой Лука.
Как сообщает об этом святой Иоанн и как это вообще было принято с осужденными на смерть через распятие, Господь Сам нес Свой крест на место казни (см. Ин. 19, 17). Но Он был так истомлен и гефсиманским внутренним борением, и без сна проведенной ночью, и страшными истязаниями, что оказался не в силах донести крест до места назначения. Не из сострадания, конечно, но из желания скорее дойти, чтобы завершить свое злое дело, враги Господа захватили по пути некоего Симона, переселенца из Киринеи, города в Ливии на северном берегу Африки к западу от Египта (где жило много евреев, издавна туда переселившихся), и заставили его понести крест Господа, когда он возвращался с поля в город. Святой Марк добавляет, что Симон был отцом Александра и Руфа (см. Мк. 15, 21), известных потом в первенствующей Христианской Церкви. О Руфе упоминает в Поcлании к Римлянам святой апостол Павел (см. Рим. 16, 13).
Святой Лука добавляет, что шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем (Лк. 23, 27). Не только враги, но и почитатели Господа, сострадавшие Ему, шли за Ним. Несмотря на обычай, согласно которому запрещалось преступнику, ведомому на казнь, выражать сочувствие, бывшие в этой толпе народа женщины громкими рыданиями изъявляли свое сострадание Господу. Выраженное ими сострадание было столь глубоко и искренно, что Господь счел нужным отозваться и обратился к ним с целой речью, надо полагать, в то время, когда произошла остановка в шествии при возложении креста Христова на Симона Киринеянина.