Наконец пришли два лжесвидетеля. Закон требовал именно двух, не менее, для осуждения обвиняемого (см. Чис. 35, 30; Втор. 17, 6). Они указали на слова, произнесенные Господом в Иерусалиме при первом изгнании торгующих из храма, причем злонамеренно эти слова переиначили и вложили в них другой смысл. Господь говорил тогда: Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его (Ин. 2, 19), но не говорил: «могу разрушить». В три дня воздвигну его – «возбужу» (по-гречески «эгеро»), но не говорил «создам», что выражается совсем другим греческим словом – «икодомисо».
Он говорил тогда о храме Тела Своего, а лжесвидетели представили эти тогдашние слова Его как какое-то хвастовство, в котором по существу тоже ничего не было преступного. Поэтому святой Марк и говорит: Но и такое свидетельство их не было достаточно (Мк. 14, 59). На все это Иисус молчал, ибо нечего было отвечать на такие нелепые обвинения, к тому же путаные: другой свидетель, по святому Марку, говорил несколько иначе.
Это раздражило Каиафу, и он решил вынудить у Господа такое признание, которое дало бы повод осудить Его на смерть как богохульника. По судебным обычаям того времени, он обратился к Господу с решительным вопросом: Заклинаю Тебя Богом живым, скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий? (Мф. 26, 63). Заклинаю Тебя – это была обычная формула заклинания, когда суд требовал, чтобы обвиняемый непременно отвечал на вопрос обвиняющих и отвечал сущую правду, призывая Бога во свидетели.
На такой прямо поставленный, да еще под заклятием, вопрос Господь не мог не ответить, тем более что Ему теперь уже не было никакой надобности скрывать Свое мессианское Божественное достоинство, а надо было, наоборот, торжественно засвидетельствовать его. И Он отвечает: Ты сказал (Мф. 26, 64), то есть: «Да, верно, Я – Христос». К этому Он еще прибавляет: Отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных (Мф. 26, 64).
Это, конечно, указание на слова Книги Псалмов, в которых Мессия изображается седящим одесную Бога (см. Пс. 109, 1), а также – на пророчество Даниила о Мессии как о Сыне Человеческом, грядущем на облаках небесных (см. Дан. 7, 13–14). Этим Господь хотел сказать, что все эти Его нечестивые судьи скоро увидят во многих знамениях и чудесах проявление Его Божественной силы как Сына Божия.
Тогда первосвященник разодрал одежды свои и сказал: Он богохульствует! (Мф. 26, 65). Раздирание одежды у иудеев было обычным выражением скорби и сетования. Первосвященнику запрещалось раздирать свою одежду (см. Лев. 10, 6; 21, 10). Таким образом, разодрав свою одежду, Каиафа хотел выразить этим свою особую скорбь, которая даже заставила его забыть это запрещение. Конечно, это было только лицемерие с его стороны для того, чтобы объявить признание Господом Себя Мессией богохульством.
Как вам кажется? – «каково ваше мнение об этом?» – спрашивает Каиафа присутствующих. И получает желанный ответ: Повинен смерти (Мф. 26, 66). Как над уже осужденным преступником, они начали ругаться и издеваться над Христом: плевали Ему в лицо в знак крайнего презрения и уничижения, заушали Его, били по главе, по ланитам и, издеваясь, спрашивали: Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя? (Мф. 26, 68), то есть: «Если Ты – Мессия всеведущий, то назови по имени того, кто ударяет Тебя, не видя его или не зная его».
Последнее показывает, что весь суд был только грубым лицедейством, под которым скрывалась кровожадная, зверская злоба. Это были не судьи, а звери, не умевшие скрывать свою ярость.
Отречение Петра
(Мф. 26, 69–75; Мк. 14, 66–72; Лк. 22, 55–62; Ин. 18, 16–18, 25–27)
Об отречении Петра повествуют все четыре евангелиста, хотя в повествованиях их сразу бросается в глаза некоторая разница. Впрочем, различие это нисколько не касается существа дела. Евангелисты только дополняют и разъясняют друг друга, так что из сопоставления всех их свидетельств слагается точная и полная история этого происшествия.
Петр находился во время суда над Господом сначала у Анны, а потом у Каиафы в одном и том же внутреннем дворе первосвященнического дома, куда его ввела придверница по просьбе святого Иоанна, знакомого первосвященнику. То, что это был один и тот же двор общего первосвященнического дома, в разных отделениях которого жили оба первосвященника, Анна и Каиафа, устраняет кажущееся противоречие между повествованиями святого евангелиста Иоанна, с одной стороны, и тремя другими евангелистами – с другой. Святой Иоанн представляет отречение начавшимися во дворе Анны и там же окончившимися, а прочие три евангелиста, совсем не упоминающие о допросе Господа у Анны, излагают дело так, как будто все три отречения происходили на дворе у первосвященника Каиафы. Ясно, что это был один и тот же общий двор.
Когда при содействии Иоанна, который был знаком архиерею, Петр вошел во двор первосвященника, вводившая его привратница, по святому Иоанну, сказала ему: И ты не из учеников ли Этого Человека? Петр отвечал: Нет (Ин. 18, 17) – и стал к огню, который был разведен ради непогоды и холода. Однако служанка не оставила его в покое и, по святому Марку, всмотревшись в его лицо, освещенное огнем, утвердительно сказала: и ты был с Иисусом Назарянином (Мк. 14, 67), а также и другим говорила: И этот был с Ним (Лк. 22, 56). Тогда Петр продолжал то же отречение, говоря: Я не знаю Его (Лк. 22, 57), не знаю и не понимаю, что ты говоришь (Мк. 14, 68; см. Мф. 26, 70). Так совершилось первое отречение, начавшееся у ворот и кончившееся у огня.
Как свидетельствует святой Марк, Петр, желая, видимо, избавиться от неотвязчивой привратницы, ушел от огня в переднюю часть двора, на преддворие, к воротам, чтобы в случае нужды бежать (см. Мк. 14, 68). Так прошло немалое время. Снова увидев его, все та же служанка стала говорить стоявшим тут: Этот из них (Мк. 14, 69). К ней присоединилась и другая служанка, тоже говорившая: И этот был с Иисусом Назореем (Мф. 26, 71). Еще кто-то обратился прямо к Петру: И ты из них (Лк. 22, 58). Петр снова переменил место и опять стал у огня, но и тут некоторые начали говорить: Не из учеников ли Его и ты? Он отрекся и сказал: нет (Ин. 18, 25).
Это было второе отречение, происшедшее как раз в то время, когда Иисуса от Анны вели к Каиафе, как можно думать на основании свидетельства святого Иоанна (см. Ин. 18, 24–25). После второго отречения прошло около часа (см. Лк. 22, 59). Приближался утренний рассвет и с ним обычное пение петухов (Мк. 13, 35). Оканчивался суд над Господом у первосвященника Каиафы. Тогда один из рабов, родственник Малха, которому Петр отсек ухо, сказал Петру: Не я ли видел тебя с Ним в саду? (Ин. 18, 26), а другой добавил: Точно и этот был с Ним, ибо он Галилеянин (Лк. 22, 59). И вслед за тем многие начали говорить: Точно ты из них; ибо ты Галилеянин, и наречие твое сходно (Мк. 14, 70), ибо и речь твоя обличает тебя (Мф. 26, 73).
На Петра напал страх, и он начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека (Мф. 26, 74). Тогда петух запел во второй раз, как свидетельствует святой Марк, несомненно, со слов самого Петра (Мк. 14, 72). В первый же раз петух запел, по свидетельству святой Марка, после первого отречения (Мк. 14, 68). Тогда Господь, обратившись, взглянул на Петра, и Петр вспомнил слово Господа… И, выйдя вон, горько заплакал (Лк. 22, 61–62).
Так совершилось третье отречение, которое, видимо, совпало с моментом, когда Господа, уже осужденного и подвергнутого поруганиям и избиениям, вывели из дома Каиафы во двор, где Он под стражей должен был ожидать утра и нового, уже официального, заседания синедриона, на котором был вынесен формальный приговор (см. Лк. 22, 63–65). От пения петуха и взгляда, брошенного на него Господом, в душе Петра возникло жгучее, горькое раскаяние. Он бежит от места своего падения наружу и горько оплакивает свой грех.
Великая Пятница
Приговор синедриона
(Мф. 27, 1; Мк. 15 и Лк. 22, 66–71)
Об этом втором, уже официальном собрании синедриона лишь кратко в одном стихе упоминают евангелисты Матфей и Марк. Подробнее говорит о нем святой Лука.
Это собрание было созвано лишь для соблюдения формы внешней законности смертного приговора, вынесенного Иисусу на ночном заседании. В Талмуде, где собраны все древние еврейские узаконения, сказано, что в уголовных делах окончательное произнесение приговора должно следовать не ранее, как на другой день после начала суда. Но ни Каиафа, ни синедрион, конечно, не хотели откладывать окончательное осуждение Иисуса на время после праздника Пасхи. Поэтому они спешили соблюсти хотя бы форму вторичного суда.
И синедрион собрался рано на рассвете, на этот раз в еще более многочисленном составе – к нему присоединились книжники, как говорит об этом святой Лука (см. Лк. 22, 66), – и притом уже не в доме Каиафы, а в помещении синедриона. Туда и повели Иисуса, проведшего все время до рассвета на первосвященническом дворе в поруганиях со стороны стражи и первосвященнических слуг. Господа ввели в заседание синедриона и снова спрашивали: Ты ли Христос? (Лк. 22, 67) – отчасти потому, что были новые члены, которые не присутствовали при ночном сборище, отчасти, может быть, потому, что надеялись услышать от Господа еще что-нибудь новое.
Прежде чем прямо отвечать на этот вопрос, Господь предлагает обличение их, показывающее, что Ему, как Сердцеведцу, известны помышления их. Суд был созван только ради формы. Участь Господа все равно была уже предрешена, что бы Он ни говорил. Поэтому Господь отвечал: Если скажу вам, вы не поверите; если же и спрошу вас, не будете отвечать Мне и не отпустите Меня (Лк. 22, 67–68).
То есть: «Говорить Мне бесполезно. Если бы Я спросил вас о том, что могло бы вести к разъяснению дела о Моем мессианском достоинстве и к рассеянию вашего ослепления, вы все равно не станете Мне отвечать и не дадите Мне возможности оправдаться перед вами и быть отпущенным на свободу. Но знайте, что после всего того, чему подобает совершиться благодаря вашей злобе, вы увидите Меня не иначе, как во славе Отца Моего, – отныне Сын Человеческий воссядет одесную силы Божией (Лк. 22, 69)».
Итак, Ты Сын Божий? – снова настойчиво спросили они, и Господь как бы нехотя подтверждает это: Вы говорите, что Я (Лк. 22, 70). Довольные этим, члены синедриона объявляют уже ненужным дальнейшее расследование дела и выносят приговор о предании Господа Иисуса Христа римской языческой власти – Понтийскому Пилату – для предания Его смертной казни.
Погибель Иуды предателя
(Мф. 27, 3–10)
Только один евангелист Матфей рассказывает нам о дальнейшей участи Иуды предателя. Тогда Иуда, предавший Его, увидев, что Он осужден, и, раскаявшись, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам (Мф. 27, 3). Возможно, конечно, что Иуда не ожидал смертного приговора для Иисуса или вообще, ослепленный сребролюбием, не думал о последствиях, к которым приведет его предательство. Когда же его Учитель был осужден, в нем, уже насытившемся обладанием сребрениками, вдруг проснулась совесть: перед ней предстал весь ужас его безумного поступка.
Он раскаялся. Но, к несчастью для него, это раскаяние было соединено в нем с отчаянием, а не с надеждой на всепрощающее милосердие Божие. Это раскаяние есть только невыносимое мучение совести, без всякой надежды на исправление, почему оно бесплодно, бесполезно, почему и довело Иуду до самоубийства.
Возвратил тридцать сребреников. То, что еще недавно казалось для него таким пленительным, теперь, когда совесть заговорила, показалось для него отвратительным. Таков и всякий грех вообще. Ему надо было бы не сребреники повергать перед первосвященниками, а самому повергнуться перед Господом Иисусом Христом, умоляя Его о прощении своего греха, – и тогда он, конечно, был бы прощен. Но он думает без помощи свыше, одними своими силами как-то поправить сделанное: возвращает сребреники, свидетельствуя при этом: Согрешил я, предав кровь невинную (Мф. 27, 4).
Это свидетельство, по словам святителя Иоанна Златоуста, умножает вину и его, и первосвященников: «Его – потому что он не раскаялся, или раскаялся, но уже поздно и сам произнес осуждение на себя, ибо сам исповедал, что предал его напрасно. Их вину умножает потому, что они, тогда как могли раскаяться и переменить свои мысли, не раскаялись».
Бессердечно, холодно и насмешливо отнеслись они к Иуде: Что нам до того? смотри сам (Мф. 27, 4). Это указывает на их крайнее нравственное огрубение. И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился (Мф. 27, 5). Не взятые из его рук деньги он бросил в храме, думая, может быть, этим успокоить мучения совести. Но напрасно: мучения эти довели его до такого отчаяния, что он пошел и повесился, после чего, вероятно, упал с той высоты, на которой висел, так как апостол Петр в Книге Деяний свидетельствует, что когда низринулся, расселось чрево его, и выпали все внутренности его (Деян. 1, 18).