Хозяева плоской Земли. Путеводная симфония: читать начало книги онлайн

А дальше я действовал на автопилоте.

Возвратившись в гостиницу и убедившись в том, что Абдирахман никуда не выходил и выходить не собирается, воспользовался тем, что пошёл дождь (как там мои бедные беглянки?), я сел за руль и сделал небольшой круг по просёлочной дороге, заезжая в каждую лужу и приводя днище прицепа в первоначальное состояние. Ночью я не мог заснуть: во мне боролся страх от того, что я сделал, понимание того, что не сделать этого я не имел права, и разгорающаяся ненависть к синьору Теста, зарабатывающему деньги подобным нечеловеческим образом. Впоследствии я осознал, что делал он это, конечно, не ради денег, а потому, что ему велели сверху. С тех пор я начал интересоваться информацией о судьбах пропадающих по всему миру в огромных количествах детей и пришёл к выводу, что это целая индустрия, с которой правительства только делают вид, что борются, а на самом деле покрывают, поскольку завязаны на неё собственными потребностями в распутстве, здоровье, долгожительстве и тех вещах, которые в наш «пресвященный» век принято считать байками. Обыватели в церкви преспокойно участвуют в каннибалистическом «поедании плоти господней», но при этом не верят в то, что и сегодня творятся обряды человеческих жертвоприношений.

Наутро, как и ожидалось, Абдирахман проявил половинчатую бдительность, и мы стартовали в направлении дома. По приезде на базу, на сей раз в Милане, я отцепил фуру и с чистой совестью отправился отдыхать, ожидая продолжения. Которое не заставило себя долго ждать. Крайним оказался Абдирахман. Меня допросили, но без пристрастия, учитывая мой послужной список, и отпустили. Примечательно, что мне так и не сказали, в чём собственно дело. Просто хотели знать мельчайшие подробности того, как прошла поездка. Абдирахмана я с тех пор больше не видел.

Расслабляться не приходилось. Я понимал, что за мной постоянно наблюдают. Им было важно выяснить, как я себя поведу. Например, не начну ли интересоваться венгерской или румынской прессой на предмет криминальной хроники. Да, я был глуп, но не настолько. Я даже не стал делать вид, будто допрос меня уязвил, как невольно повёл бы себя человек, настаивающей на своей непричастности. Я же не на чём не настаивал, я ведь ничего не знал, правда? Это было непросто, выяснить судьбу беглянок мне ой как хотелось, но я надеялся, что с ними всё в порядке и, если провидению будет угодно, мы ещё встретимся или я получу весточку.

Думаю, снова по инициативе Дона Витторио, который в отличие от меня никогда и ничего не оставлял на авось, я был отстранён от перевозок (под предлогом того, что заказы прекратились – ещё бы, представляю, какой по католическим приходам начался шухер, когда моим девочкам удалось добраться до прессы) и вернулся к разовым поручениям. Честно говоря, меня это более чем устраивало. Если бы мне пришлось снова вести фуру «с секретом», ей богу, не знаю, как бы я поступил. Велика вероятность того, что по совести, то есть, с тем же успехом, что и в прошлый раз, хотя бы это и стало моей последней поездкой. Именно тогда я по-настоящему впервые задумался о том, имеет ли смысл пускаться в бега от людей синьора Теста.

Время шло. Сведений о происходящем в Румынии, я так и не получил. Телевидение, как ни странно, помалкивало. Надо полагать, скандал, которого не могло не быть, резко замяли. Зато я получил информацию из другого неожиданного источника, и она заставила меня очень серьёзно задуматься. В Люксембурге полиция ни с того, ни с сего накрыла шайку педофилов. Как я понимаю теперь, такое иногда происходит либо случайно, по недосмотру, но тогда СМИ дружно молчат, либо с позволения «сверху», когда нужно вывести на чистую воду какого-нибудь бывшего доверенного персонажа, ставшего почему-то неугодным. В данном случае пошли по второму сценарию, потому что шумихи и в газетах, и в ящике было много. Тогда-то я и услышал из уст, кажется, бельгийского журналиста фразу о том, что у педофилов есть свой собственный сленг, которым они могут переговариваться и переписываться, скрывая истинные намерения и цели под невинными фразами. К примеру, послание одного участника шайки другому «Не заказать ли нам к вечеру пиццу» означало не больше не меньше, как предложение развлечься с несовершеннолетней, а под бравадой гурмана «Вчера была отменная паста, спасибо» скрывалась благодарность за знакомство с мальчиком. Давно позабытые «пицца и паста» моментально ожили в моей памяти, и я с ужасом понял, что всё то время, пока находился рядом с Доном Витторио, помогал ему именно в налаживании связей по поставке живого юного товара в лапы вот таких же любителей «итальянской кухни». Тогда становилось понятным, как бразильская «пицца» может заинтересовать гурманов на её родине.

Ещё тот же бельгийский журналист проговорился, сказав, что, мол, по его сведениям, детей используют не только по «прямому назначению», но и в качестве доноров. Не крови, как это обычно воспринимается, а целых органов, которые идут очень богатым заказчикам, нуждающимся в срочной пересадке почки, лёгкого или сердца. При слове «сердца» у меня с глаз будто пелена спала, и я увидел, что за этой «операцией» стоит банальная смерть донора, причём ребёнка. Не знаю, у кого как, а у меня это не укладывалось в голове. Ещё слава богу, что я не обзавёлся собственными детьми, не то, боюсь, осознание происходящего закончилось бы каким-нибудь нехорошим нервным припадком. Стоит ли говорить, что, будучи дураком, я пошёл в бар и как следует напился. Стало только хуже. Я еле сдержался, чтобы никому не набить морду, не разораться или не разрыдаться от жалости к невинным жертвам и самому себе, приполз домой и завалился спать.

Если засыпал я итальянцем, то проснулся ирландцем, полным решимости действовать и положить конец всему тому, что творилось несправедливого в этом самопожирающем мире. Я даже представил себе, как лечу с синьором Теста и Доном Витторио на их частном самолёте, открываю дверцу и выбрасываю по очереди обоих где-нибудь над Амазонкой, чтобы они если и упали в воду, то наверняка на стаю голодных пираний.

Однако первая схватка, в которую я вступил, была схватка с похмельем. Кому как, а мне в такое утро помогает недожаренная яичница без хлеба и крепкий кофе со сливками. Потом отправился в зал и «покидал железо» так, что стало сводить мышцы, будто с непривычки. Изрядно пропотев, заперся в душевой и стал думать. В душе вообще хорошо думается. Вода, музыка, давящий на уши пар…

Убийство моих нынешних работодателей, каким бы показательно жестоким оно ни было, ни к чему не приведёт, ничего не изменит, разве что слегка передвинет игроков на этом явно закрытом рынке. Сегодня Румыния, Таиланд и Бразилия снабжают Европу через синьора Теста, завтра – всё те же «пиццы» с «пастами» и «хот-догами» потекут рекой через какого-нибудь ставленника Нету или подобного им обоим негодяя, имени которого я вообще не буду знать. Спасти детей сегодня может разве что какое-нибудь распиаренное на весь свет «открытие» генетиков, которое бы с формулами и графиками показывало и доказывало, что детские органы в инородном теле не приживаются. То есть, ну вообще. Никак и никогда. А лучше всего для этого дела подходят трупы умерших своей смертью алкоголиков и бомжей. Если вложить в пропаганду большие деньги, учёным поверят. Не в такой бред верят. Верят же, будто лекарства лечат. Как они могут лечить от чего-то по-настоящему, если в мире здоровых людей врачи и фармакологические корпорации окажутся без клиентов? Они же не дураки, чтобы лишать себя рынка. На фермах вон курицы тоже, видать, думают, что люди за ними от большой любви ухаживают, кормят, а когда им в итоге отрубают головы, они даже не успевают понять, что стали жертвами не только сами, но и лишились всего потомства, которое пошло на пропитание людей в виде яиц и цыплят.

Душ и правильные мысли оптимизма мне не прибавили. Чем больше я рассуждал, тем отчётливее понимал, что давно не перечитывал Сервантеса. Борьба с ветряными мельницами – дело благородное, но вызывает лишь грустные улыбки и не превращается в боевик, а остаётся фарсом.

Единственное, что я вынес из своих размышлений – это понимание того, что мне нужен помощник. Желательно, рота или дивизия, предпочтительно, со способностями Капитана Америки, Человека-паука и Супермена с Супербабой вместе взятых, но если нет, то сгодился бы кто-нибудь, кто разбирался бы в подобных вещах лучше меня. Например, какой-нибудь врач, который мог бы разработать у себя в лаборатории эдакий вирус, поражающий исключительно педофилов и их пособников. Снова бред, я знаю, но мне не сиделось на месте, я чувствовал себя соучастником всех этих нечеловеческих преступлений и хотел действовать, не откладывая.

И тут я снова столкнулся с тем феноменом нашей реальности, который в народе называется «мысли материализуются». Я в коем-то веке сидел у себя дома, один, в полглаза смотрел телевизор и по диагонали читал очередную книжку, которую прикупил для дальнейшей пересылки дяде Дилану. Я предвкушал, как он ей обрадуется. Книжка была и в самом деле раритетная, изданная небольшим тиражом ещё в 1909 году, и ставила под сомнения некоторые прописные исторические истины. К примеру, автор довольно убедительно доказывал, что знаменитый трактат «Искусство войны», автором которого считается легендарный, иначе говоря, мифический китайских военачальник Сунь Цзы, как будто живший за пять веков до нашей эры, написан вовсе не им, а работавшим при дворе китайского императора иезуитом Жаном Жозефом Мари Амио, который в официальной трактовке истории считается его первым переводчиком на европейский – французский – язык. Перевод этот Амио выполнил в 1772 году, то есть ровно за год до роспуска ордена иезуитов папой Клементом XIV. В противовес принятой теории автор считал, что оригиналом «Искусства войны» как раз и является французский текст, подлинным автором которого был тогдашний «чёрный кардинал», глава, точнее, Верховный Генерал иезуитов, Лоренцо Риччи, изложивший свои взгляды на то, как нужно обращаться не только со своей армией, не только с армией противника, но и с собственными правителями – действуя исключительно через обман и подлог и жертвуя своими же людьми как пешками в игре. Амио, писал автор, как раз и перевёл мысли Верховного Генерала на китайский, обманув все последующие поколения исследователей и читателей, а заодно по традиции иезуитов заранее открыв миру их планы. Сегодня, кстати, эта традиция жива и здравствует: достаточно после какого-нибудь шумного теракта, катастрофы или очередного кризиса проанализировать выходившие накануне в прокат самые фантастические, тупые и проходные на первый взгляд голливудские фильмы, чтобы увидеть в них откровенные намёки на будущие события. Врага нужно заранее предупредить, а потом делай с ним, что хочешь, благо тогда твоя совесть будет чиста. Это я так, к слову. А история Лоренцо Риччи меня заинтересовала тем, что, по мнению автора, она была как по нотам разыграна по принципам «Искусства войны», когда папа Клемент, будучи внешне борцом с неугодными протестантам (с какой стати католический папа станет прислушиваться к своим злейшим врагам) иезуитами, не только запрещает Орден, но и сажает свою ровню, Верховного Генерала, в тюрьму, где тот через два года благополучно умирает. Версия автора книги куда интереснее. По ней Лоренцо Риччи спокойно живёт в «тюрьме», которой являлся соседний с Ватиканом замок Святого Ангела, соединённый с папскими покоями удобным подземным коридором. Все два года до его смерти никто Риччи не видит, а когда он как будто умирает, похороны тоже происходят в тайне. Правда, через несколько месяцев в молодых и только-только формирующихся будущих Соединённых Штатах появляется некий всеми – то есть известными масонами, к которым относились все без исключения отцы-основатели – уважаемый персонаж, упоминаемый не иначе как Профессор. Именно этот таинственный Профессор принимает непосредственное участие в подписании Декларации независимости в 1776 году и даже становится автором принятия в качестве первого флага США флага… британской Ост-индской Компании, частной, фактически принадлежавшей… тем же иезуитам. От современного флаг этот отличался тем, что вместо нынешнего синего прямоугольника со звёздами-штатами имел британский восьмилучный (как символ шумерского верховного бога Анну) Юнион Джек, названный так в честь библейского Якова – предка правящей касты Британии. Автор интересно излагал свои мысли, я, признаться, даже увлёкся (например, простым вопросом о том, кому именно подчиняются масоны высшего 33-го градуса, розенкрейцеры, тамплиеры и прочие иллюминаты всех мастей, называя его на разные лады и символизируя знаменитым Всевидящим Оком на том же долларе США), так что не сразу заметил, как по телевизору (кажется, это был центральный «Раи Уно») стали передавать срочные новости: в авиакатастрофе над Сицилией погибло руководство крупной итальянской компании.

Я вернулся к чтению, однако через несколько секунд с экрана на меня посмотрела улыбающаяся фотография синьора Теста. Ума не приложу, как и почему журналисты умудряются всегда подбирать фотографии покойников, на которых те счастливые и довольные жизнью. Чтобы зрителям не было их так жалко? Или, наоборот, чтобы зритель ощутил, насколько краткосрочно ощущение счастья, вызывающее подобную улыбку? Лично я не помню, чтобы синьор Теста при мне так улыбался. Кто ещё был на борту того самолёта, не сказали, но я заподозрил худшее. Схватил телефон и стал звонить Клаудии, секретарше Дона Витторио. Линия была долго занята, потом я услышал её заплаканный голос и понял, что задавать вопросы смысла не имеет.

В новостях говорили о порывистом ветре, который вызвал катастрофический крен лёгкого самолёта и сбросил его с небес на прибрежные скалы, к счастью, в нежилой зоне. Я этот самолёт хорошо знал и понимал, что причина, разумеется, не в ветре, а в решении кого-то вывести моих начальников из игры. Тема Лоренцо Риччи оказалась как нельзя кстати. Запрет Общества Иисуса продержался лишь до 1814 года, а в таких странах, как Пруссия и Россия, иезуиты были вообще защищены от преследования. Будучи формально распущенными и «вынужденными» податься в разные мирские профессии и разные страны, за сорок лет подполья они умудрились оказать влияние на историю и культуру Китая, Японии, Латинской Америки, США и невесть ещё каких стран, окончательно забрав бразды правления в истории, астрономии, географии, физике, химии и образовании в целом. Судя по моей встрече в Паттайе, стояли они и за торговлей живым товаром. Я предположил, что скандал с румынским приютом при соборе, вероятно, тоже не столько католическом, сколько иезуитском, вызвал недовольство у тех, кому подчинялся синьор Теста, и либо его и остальных одним махом убрали, либо (и эта версия мне не нравилась даже больше), он сам всё подстроил, разыграл катастрофу и теперь вместе с Доном Витторио и несколькими своими ближайшими подвижниками прячется от высшего гнева где-нибудь на Филиппинах или на Алтае. В любом случае я отдавал себе отчёт в том, что едва ли когда-нибудь ещё их увижу или услышу.

Мои молитвы о возмездии были услышаны. Я не был уверен в том, что судьба воплотила их в точности или ровно наоборот, но в одном я уверен быть мог: теперь мне точно до моих бывших работодателей не добраться. Я не Геракл и не Орфей, чтобы спускаться за ними в Аид, и уж тем более даже не полубог, чтобы восходить на неприступный Олимп. Мне оставалось только надеяться, что авиакатастрофа была всё-таки подстроена, а не разыграна.

Вместе с самолётом разбилась моя единственная статья дохода. Накопленных денег, конечно, хватало на безбедное существование в последующие несколько лет, можно было даже попытаться куда-нибудь их с умом вложить, что я, будь я итальянцем, наверное, и сделал бы, но я был ирландцем и потому не мог сидеть, сложа руки.

Привыкнув последние несколько лет жить, с одной стороны, в относительной роскоши, а с другой, на постоянном адреналине, я стал думать, как продолжать зарабатывать и не терять при этом тонус. Даже прочитал на досуге несколько статей о знаменитом сыщике Алане Пинкертоне, который прославился не только тем, что предотвратил покушение на жизнь президента Линкольна в Балтиморе и поймал организаторов железнодорожной кражи 700 000 тогдашних долларов, но и создал национальное детективное агентство своего имени, девизом которого стала фраза «Мы никогда не спим», а символом – то самое недремлющее око. Именно в этом агентстве впервые стали применять фотографии и описания преступников, равно как и картотеки, где они строго делились по специализации.

Упоминание «ока» и Линкольна меня, надо сказать, сразу смутило. Я почувствовал, что Пинкертон был простачком явно в устах недалёких историков, тогда как на самом деле его, скорее всего, поддерживала всё та же невидимая рука, которая угадывается за многими так или иначе выдающимися персонами, не обладающими при более тщательном рассмотрении ничем выдающимся, кроме завуалированной родословной или не менее завуалированных связей. Моя «невидимая рука» канула в Мессинский пролив71, оказавшись на поверку не настолько уж «невидимой», так что больше ни на какую поддержку я рассчитывать не мог, а это в свою очередь означало, что Пинкертона из меня определённо не получится.

Дядя Джузеппе говорил, что по жизни нужно «делать то, что умеешь делать лучше всего». Для боксёра я был уже староват да и никогда не считал себя в состоянии довести эти навыки до уровня средства заработка. Хотя бы потому, что драться с кем-то, кто тебе безразличен, на потеху публики – не уж, увольте. Для этого нужно быть Нарциссом или мазохистом, либо отшибить себе мозг ещё в детстве, чтобы вообще утерять способность думать. Оставалось одно – вождение машин, занятие, которое, как мне казалось, не может надоесть. Знакомая итальянка сказала, что я ещё мог бы заниматься преподаванием английского. От молоденьких учениц не было бы отбоя. Мы вместе посмеялись и вернулись к тому, чем тоже можно зарабатывать, но лучше делать это безплатно и просто получать удовольствие.

Закончилось тем, что года два или три я не занимался вообще ни чем. Вернулся к своей давнишней любви – велосипеду и как заводной колесил на нём вдоль Средиземного моря, от Неаполя до Генуи, от Генуи до Канн, от Канн через Марсель до Барселоны, оттуда через Валенсию и Малагу – до Гибралтара, паромом до испанской Сеуты на территории Марокко. Печально известная Сеутская стена72 уже достраивалась, так что мне пришлось покрутиться, пока я ни нашёл пропускной пункт национальной полиции у самой юго-восточной оконечности полуанклава, где стоял шум и гвалт, поднимаемый африканскими беженцами, с тюками и сумками прорывающимися в Европу. Меня тормознули, долго изучали паспорт, но поскольку ехал я в обратную сторону, испанские власти в итоге не нашли причин меня не пропускать.

Поездка в одиночку на велосипеде по северной кромке Африки требует отдельного романа, на написание которого у меня сегодня нет ни времени, ни желания. Было страшно интересно и просто страшно. Приветливые люди, смешные по европейским меркам цены, невыносимая жара днём и холодные ночи, еда, рассчитанная далеко не на всякий желудок, относительно пустые, но объективно плохие дороги, всеобщая нищета, вынуждавшая тех самых приветливых людей временами вести себя неадекватно и видеть в одиноком туристе лёгкую жертву для грабежа и вымогательств. Ночёвка в палатке в национальном парке Эль Хосейма обернулась форменной поножовщиной, и если бы противников было не трое, а больше, не знаю, как бы я выжил. К счастью, в отличие от меня велосипед не пострадал, и я под утро смог добраться до ближайшей больницы, где провалялся неделю, пока мне накладывали швы. Там я познакомился с замечательным санитаром Алламом и его ещё более замечательной сестрой Файруз, которые сперва по очереди меня выхаживали, а потом предложили пожить у них в доме. Закончилось тем, что в благодарность за заботу я отыскал в их городке Аль-Хосейма приличный банк, снял со счёта некоторую сумму и от всего сердца купил им минивэн Тойоту Эстиму предыдущего года выпуска. Надо было видеть ставшие ещё больше глаза Файруз и потерявшего дар речи Аллама, когда я вручил им ключи и сказал, что не могу больше видеть, как они тратят время на безконечные переезды на общественном транспорте. Когда меня впоследствии спрашивали, есть ли у меня дети, я отвечал, что нет, однако почему-то обязательно вспоминал Файруз, и мне в душу закрадывались сладкие сомнения.

Аль-Хосейма оказался ровно на половине моего пути через Марокко, но лишь в начале пути по Африке. За ним лежал Алжир с самой протяжённой из африканских стран береговой линией. В отличие от Марокко здесь мне на каждом шагу попадались упитанные женщины и длинные, а не круглые грецкие орехи. Наиболее расхожая фраза, как я понял, «ин шала», то есть «если бог даст». Поэтому всё у них там было неспешно, неточно, как получится. В принципе красивый город Алжир, столица Алжира, построенная ещё при французах, изобилует такими контрастами, на фоне которых меркнет любой Неаполь. Что интересно, местная пицца показалась мне гораздо вкуснее итальянской и даже неаполитанской. Для велосипедиста Алжир настоящее испытание, так что у меня от него остались смешанные чувства.

Зато меня грустно порадовал уклад жизни в Тунисе. Здесь он оказался ещё больше «итальянским» чем в Италии, когда точно понимаешь смысл поговорки о том, что «человек рождается уставшим и живёт, чтобы отдыхать». Мои попытки продолжать жить привычной жизнью постоянно разбивались о закрытые двери магазинов и офисов, которые обычно закрывались к двум часам дня, чтобы больше не открыться вовсе или в лучшем случае часа через два три, после неспешного обеденного перерыва.

В Алжире я отчётливо понял, а Тунис лишь подтвердил, что моим первоначальным планам объехать Средиземное море вдоль всего берега сбыться не суждено: Тунис ещё куда ни шло, но Ливии, Египта и всего, что дальше, включая Турцию, я точно не осилю. Нет, ничего против Турции я не имел и даже хотел там побывать, особенно ради турчанок, но про Ливию, к стыду своему, я знал только из прессы, думал, что там опасно, что там не любят туристов, что это вроде африканской Колумбии, о чём впоследствии сильно пожалел, когда лет двадцать спустя выяснил, что на самом деле по сравнению с Европой ливийцы при «тиране и узурпаторе» Каддафи жили как при коммунизме.

В итоге из Туниса, столицы Туниса (с мыслью, что и нам бы неплохо было для удобства назвать столицу Италии Италией), подхватив свой многострадальный велосипед в охапку, я погрузился на комфортабельный морской лайнер и отбыл в Трапани73, где застал съёмки очередного сезона «Спрута». С Микеле Плачидо, игравшего моего любимого капитана Каттани, не познакомился (его ведь убили, если не ошибаюсь, в конце четвёртого сезона), но на съёмочной площадке побывал и даже проехался в кадре, изображая велосипедиста, который уворачивается от полицейской машины, преследуемой мафией.

От Трапани до Палермо я проехал за день, хотя обычно на сто километров у меня уходило чуть больше четырёх часов. Видимо, я успел соскучиться по Италии и перестал куда-либо спешить. Всего же в пути я провёл почти полгода, отпустил бородку, которую после разговора с матерью сбрил, много чего повидал, узнал, а главное – обдумал. Деньги у меня ещё водились, но вот зарабатывать их так, как я это делал на протяжении нескольких предыдущих лет, мне очень сильно расхотелось. Я никогда не был религиозным, в церковь не ходил и не считал, что врагов надо прощать. Жён своих ближних я хотел, правда, до дела обычно не доходило. Я воровал. А если и каялся, то только в душе, где, как правило, находил довольно лёгкое отпущение. Однако события, предшествовавшие моему велопробегу, равно как и он сам странным образом повлияли на меня, и я подумал, что было бы неплохо, не откладывая, начать вершить добро.

Из Testa Speditore S.p.A меня уволили заочно. Когда я через полгода отсутствия позвонил по обычно приветливо отзывавшемуся номеру телефона, мне ответили незнакомым голосом, что компания находится в процессе реструктуризации, так что если я хочу получить конкретную информацию, мне нужно подъехать лично. Я не хотел. Дважды входить в одну и ту же реку – это не моё. За происходящим я, как и все, мог наблюдать со стороны, по прессе, которая, кстати, писала на эту тему крайне мало, даже специализированная. Как-то раз я вспомнил, что у меня где-то записан домашний номер Клаудии, упомянутой выше секретарши Дона Витторио. Найдя его среди бумажек, которые безсистемно складывались мной все эти годы в старую визитницу, я дня два задумчиво смотрел на записанные её рукой синие цифры, пока ни собрался с духом и ни позвонил. Трубку снял ребёнок и, когда я попросил к телефону Клаудию, крикнул «Мама, тебя!». Она подошла, сразу узнала, мы поговорили, и она подтвердила, что по недавнему распоряжению нового руководства почти все сотрудники «старого поколения» попали под сокращение. Её не сократили, но перевели из приёмной чуть ли не в ресепшн, так что она серьёзно подумывает оттуда уйти и активно ищет работу. Я поинтересовался, кому отошла компания и кто теперь у руля. Поразительно, но она не знала. Кто-то говорил, что кредиторы из Рима, кто-то был уверен, что дальние родственники самого синьора Теста, жившие до сих пор в полном забытьи где-то в итальянской Швейцарии. Во всяком случае, по слухам, они не собирались менять название. Caravella и G-Moto вообще больше не упоминались. Я размышлял, не спросить ли её напрямик, что она думает по поводу всей этой настоящей или выдуманной катастрофы, но так и не решился довериться телефону, который наверняка прослушивался. Да и что Клаудия могла ответить, если я сам был вхож в тогдашнее руководство гораздо выше и глубже, нежели она? Основное я уже понял: перемены есть, но сугубо внутренние, «пароли и явки» остались прежними, специализация и даже название – тоже. При желании я мог действовать. И желание было. Был целый план.

За всё то время, что я гонял траки из восточной Европы, мест выгрузки было всего три: в упомянутых выше Милане, Генуе и Риме. И если я не имел возможности повлиять на прятавшихся от света дня заказчиков-вампиров, то в моих силах было посодействовать их жертвам. Посодействовать этими жертвами не стать. Главная сложность, как я её видел, заключалась в том, что рейсы происходили без какого бы то ни было расписания, что называется, по мере загрузки или же необходимости, а потому я не мог просто явиться в означенный день и час и спасти несчастных в момент разгрузки. Мне нужны были дополнительные глаза и уши.

Если до сих пор я производил на вас впечатление интроверта, человека погружённого в себя и занятого исключительно анализом собственных действий, и выбиравшегося из своей ракушки разве что при виде симпатичной девушки, это далеко не так. Всюду, где я бросал якорь, у меня и после «отплытия» оставалось немало друзей, ну, или, во всяком случае, неплохих знакомых. На кого-то я даже знал, что могу положиться.

[71] Пролив между восточной частью острова Сицилия и югом Калабрии.

[72] Построена в 1993 году на средства Евросоюза для защиты Европы от нелегальных иммигрантов из Африки.

[73] Портовый город на северо-западе Сицилии