Хозяева плоской Земли. Путеводная симфония: читать начало книги онлайн

Если кому-то интересно знать, как в то время поживала моя совесть, скажу откровенно – она спала. Я прекрасно понимал, что транспортные услуги нашей компании – хоть и настоящая, но всё же ширма для вещей гораздо более денежных и серьёзных, что круг, в котором вращается синьор Теста – это даже не мафия, а гораздо-гораздо выше и круче, мафия у них, можно сказать, на побегушках, иначе говоря, если мафия занималась и занимается тем, что крышует разные мелкие и средние бизнесы, то наша Testa Speditore крышевала мафию. Пока она это делала, никто ничего не знал, всё было шито-крыто, но стоило ей перестать поддерживать того или иного деятеля, не то сказавшего или сделавшего, как сразу же в новостях по телевизору показывали его грустную физиономию, а муниципалы рапортовали о задержании очередного наркобарона. Менее очевидным, но при этом отнюдь не менее реальным было влияние предприятия моего босса на политическую жизнь, причём не только Италии. Подробностей я, разумеется, не знал никаких, однако человеку голова на плечах даётся не только для того, чтобы есть или носить кепку, так что если пораскинуть мозгами, можно было заметить, как люди, которых я мельком замечал на вечеринках, вроде той первой, в гольф-клубе, тоже оказывались на экране или страницах передовиц, кто новым законно избранным президентом, кто – самопровозглашённым вождём движения за независимость в отдельно взятой стране, кто – выдающимся учёным или писателем, или актёром, или музыкантом. Никто никогда раньше даже не догадывался об их существовании, однако они возникали, они улыбались, они что-то говорили, их слушали, им аплодировали, ими восхищались, их проклинали – и вот уже смотришь: они владеют умами толп, они известны, они словно существовали всегда. Повторюсь: я был далёк от политики, а телевизор смотрел в основном, когда заезжал на короткие побывки к родителям, так что сейчас говорю об этом со знанием дела лишь потому, что видел большинство этих «новых властителей дум человеческих» как раз накануне их триумфального восшествия на престол.

Случались и обратные метаморфозы. В новостях рассказывали о несчастном случае с кортежем какого-то министра, в который на полном ходу врезался многотонный грузовик, а я узнавал в траурном портрете человека, недавно прилюдно осмеянного гостями синьора Теста. Или разражался громкий скандал с каким-нибудь чиновником, который до этого много лет исправно сидел в парламенте или верховном суде, а тут вдруг ни с того ни с сего бац – и находят видеозапись, на которой он радуется жизни с несовершеннолетней подружкой сына. Бывало, я узнавал не только чиновника, но и предполагаемую жертву – видел её в доме, куда приезжал по поручению шефа. Причём задолго до скандала.

Но, пожалуй, самым поразительным для меня было видеть на этих вечеринках людей, которые в обычном миру представлялись злейшими оппонентами. Я собственными видел, как руководители всяких правых движений, вроде коммунистов с незапятнанной репутацией борцов с «капитализмом и буржуазным безправием» радостно пожимают руки тем, кто во главе этого капитализма и безправия стоял. Однажды я даже стал свидетелем дружеской встречи между тогдашним главой ЦРУ и знаменитым наркобароном из Боливии, объявленным этим же ЦРУ в международный розыск.

Однажды мне привиделся седой, злобного вида старичок с ещё более неприятной старушкой-женой, чьи близко посаженные глазки зыркали по сторонам и кололи, как колют мясо вилкой, проверяя, прожарилось ли оно. Я узнал в них Николае и Елену Чаушеску, тиранов Румынии, но это было невозможно, поскольку в 1989 году весь мир видел в новостях, как их расстреливают без суда и следствия.

Для моих родителей, с которыми я кое-чем из своих наблюдений под большим секретом делился, всё это – выборы президентов, борьба с преступностью, торговые соглашения, забастовки на заводах – было случайностями, вызывавшими в них справедливый гнев, тогда как я видел закулисье и понимал, что многие – если не все – события, к которым привлекается общественное внимание, искусно подстроены. Раза два я в присутствии матери попытался втолковать это отцу – не помню, какие именно были поводы, – однако был назван «конспирологом», и разговор не получился. Так я понял, что обычные люди не хотят знать правды. То есть, они думают, что хотят, но их головы уже заполнены суррогатом правды, от которой они не в состоянии избавиться, чтобы впустить туда настоящую. Чтобы всё получилось, суррогат сперва нужно вылить. Только никто вам этого сделать не даст. Вы должны стать врачом с дипломом и именем, и лишь тогда люди начнут вам доверять. А просто выйти на улицу и сказать больным «Я вас вылечу» – всё равно, что дуть на ветряные мельницы.

Отец умер, когда я был в Испании. Я ничего не знал, ничего во мне не ёкнуло, настроение, когда я возвращался домой, было приподнятым, одним словом, всё произошло совсем не так, как я себе воображал, когда с детства думал: как это – лишиться родителей. Мать не плакала. Этого я тоже не ожидал. Мне казалось, что она в меру слабая женщина и не умеет сдерживать чувств. Когда я приехал, она стряпала на кухне, а заказы от клиентов в зале принимала Паола, её подруга и наша соседка. Я спросил, где отец. Она ответила, что на кладбище. Я не понял, удивился, поинтересовался, что он там делает. Когда она сказала «лежит», я всё разом понял, ухватился за край стола и некоторое время так стоял, зная, что если разожму пальцы, рухну на пол. Мать смотрела на меня, и по её щекам стекали наперегонки две большие слезы. Я опоздал на день. Никто не знал, где я и как меня найти, рабочих телефонов я никому не оставлял, поэтому решили не ждать. Отцу было всего пятьдесят пять. Просто остановилось сердце. Так бывает. Сел утром завтракать и не встал. Сейчас тоже было утро. Мать не могла отлучиться, так что на кладбище я сходил один. Там, среди старых и новых склепов, я с трудом отыскал неприметную могилку, отмеченную безымянным кельтским крестом. Не могу сказать, чтобы при жизни мы с отцом были близки. Я знал его историю, как он родился в Ирландии, был младшим в семье, попал в тюрьму, женился на подружке удравшего невесть куда старшего брата, родил меня, схоронил моих бабушку с дедушкой, бросил всё и перебрался сюда, в Италию, в поисках тепла и южного счастья. Он, конечно, как я теперь понимаю, меня любил, не мог не любить – единственного сына, однако при жизни я этого не чувствовал, и мне казалось, что я его чаще раздражаю, раздражаю своим независимым поведением, частыми отлучками, невнятным ему кругом друзей и бунтарским нравом. Я был неправ. Он видел во мне себя и просто не хотел, чтобы я повторял его ошибки молодости. Для родителей это естественно, а мы, неблагодарные дети, воспринимаем их советы как нотации и стараемся действовать назло им, делая хуже себе.

Когда я вернулся с кладбища домой, мать отдала мне нераспечатанный конверт, который только что пришёл от брата отца, дяди Дилана. Тот как всегда просил прислать ему книжек и кое-что из одежды. Расплачивался он с нами маленькими слитками золота, которые упаковывал прямо в конверты и они, как ни странно, исправно доходили. Потратить их было нельзя, обменять на лиры – возможно, но проблематично, поэтому родители просто складывали золотые шарики в железную коробку из-под печений «на чёрный день». Поиски заказанного заняли почти месяц, я постоянно отлучался по более важным делам, зная, что дядя никогда никого не торопит, так что написанное мной за это время сопроводительное письмо получилось довольно будничным и спокойным. Я рассказал о случившемся, выразил дяде соболезнования и вежливо предложил впредь свои услуги, если ему что-нибудь понадобится. С того письма началась наша с ним переписка, которая со временем перекочевала в интернет.

Дядя Дилан нравился мне тем, что был далеко, никогда не лез в мою жизнь, не поучал и вообще производил впечатление человека, постоянно чем-то занятого. Иногда писал о книжках, которые прочёл, и советовал тоже полистать, что я, как ни странно, делал с удовольствием, потому что наши вкусы чудесным образом совпадали. Путешествия, открытия неведомых земель, выживание в экстремальных ситуациях – вот что всегда казалось мне достойным пера, бумаги и твёрдой обложки. Я взял за обыкновение просматривать книги, которые он заказывал, и находил в них много интересного и нового для себя. Нравилось мне не всё, но кое-что я прочитывал от корки и до корки и несколько раз даже порывался сам сесть за сочинительство, однако у меня ничего путного не вышло: оказалось, что я начисто лишён фантазии и способности выдумывать складные истории. Описывать реально произошедшие со мной события – куда ни шло, а вот заглядывать через тетрадные листы в другой мир – извините, это не для меня.

Ресторан помог матери справиться с потерей отца даже легче, чем я ожидал. Паола привела с собой племянницу, красивую девочку лет пятнадцати, с появлением которой завсегдатаев в зале заметно прибавилось. Три женщины прекрасно друг с другом ладили, дела спорились, поток клиентов положительно сказывался на кассе, и я позволил себе не испытывать ни малейших угрызений совести, когда подолгу отсутствовал «в командировках».

В собственный дом я теперь почти не заезжал – не было времени. Да и, кроме того, с некоторых пор он стал казаться мне слишком уж скромным и неказистым. Не скажу, что меня увлекла роскошь, но я, сам того не желая, постепенно к ней привык. Получая очередной «груз» или адрес, по которому его нужно доставить, в дорогом особняке или шикарных апартаментах, я садился в кожаные объятья породистого железного зверя, рвал несколько часов – а иногда и дней – резиновые когти и, в конце концов, оказывался в каком-нибудь уютном частном поместье с вооружённой охраной, или в богатом клубе на побережье чего-нибудь лазурного, или на вилле в мавританском или новоанглийском стиле высоко в горах. По сравнению со всем этим моё холостяцкое гнёздышко не смотрелось вообще никак. Я мог бы позволить купить себе что-то поприличнее, вот только до вилл или поместий это «что-то» всё равно бы не дотянуло, а менять более простецкое на менее простецкое – какой в этом смысл? Да и зачем, если я почти каждый день переезжал с места на место и ночевал в люкс-номерах недешёвых гостиниц, за которые платила компания?

Вы мне не поверите, но однажды я даже летал на тарелке. На той самой, которую принято называть НЛО. Все произошло так быстро и так буднично, что я не сразу осознал произошедшее. Вечером синьор Теста вызывал меня, вручил запертый на электронный замок металлический кейс и сказал, что его нужно доставить в Австралию. Австралия, так Австралия! Одно на десять поручений заключалось в том, что я оказывался не перевозчиком, а лишь сопровождающим, ответственным за передачу, как я уже говорил, из рук в руки. На сей раз синьор Теста добавил, что дело не только крайне важное, но и крайне срочное. А потому я должен выйти сейчас из его квартиры – мы разговаривали в центре Рима, где у него был двухуровневый пентхаус с видом на Капитолийский холм, – сесть в такси, которое само подъедет ко мне, и дальше просто слушать и выполнять указания. Я вышел, такси подъехало, шофёр, похоже, индус, молча погнал куда-то, только явно не в сторону Фьюмичино57. Кейс был пристёгнут к моему запястью наручником, и я долго думал, как объяснить это обстоятельство службе аэропорта. Когда мы выскочили в пригороды, я решился заговорить и спросил, куда мы, собственно, едем. Индус на хорошем итальянском ответил, чтобы я не беспокоился, мол, он точно знает, где меня высадить. Было уже достаточно темно, а если я не за рулём, то обычно плохо ориентируюсь. Поэтому когда он закатился на территорию какого-то склада и тормознул перед запертыми воротами в ангар, я не был уверен, в каком из девятнадцати округов столицы мы оказались. Думаю, ему поставили задачу прокатить меня окольными путями, чтобы впоследствии я не смог найти дорогу. Мы ждали минуты две, не выключая мотора. В воротах открылась маленькая дверца, и к нам трусцой подбежал человек в форме, только без каких-либо опознавательных знаков. Я вышел и последовал за ним внутрь ангара, пустого, если не считать нескольких ржавых контейнеров. Там мой провожатый передал меня такому же человеку в обезличенной форме, и тот предложил воспользоваться лифтом. Я неудачно пошутил насчёт того, как это удобно, что теперь до Австралии можно добраться на лифте, но никто не рассмеялся. Лифт оказался обычным и опустил нас достаточно глубоко, чтобы не слышать звуков улицы. Только мы вышли, подъехала кабинка, как вагонетка в шахте, просторная и ярко освещённая внутри. Яркий свет, как я понял, тоже был средством предосторожности, не позволявшим видеть то, что творится снаружи. Передвигалась кабинка по рельсам или по рельсу, я так и не рассмотрел, передвигалась плавно и быстро. Она сразу взяла с места в карьер, и мы понеслись по американским горкам коридоров, то проваливаясь в пропасть, то взмывая вверх, то прижимаясь к правой стенке, то к левой на бесконечных поворотах. Так продолжалось минут пять, не более. Когда кабинка замерла, мой провожатый велел мне выходить и идти по направлению к белому свету. Я вышел, сделал два шага, оглянулся – кабинки уже не было. Белый свет был не один. Целая гирлянда белых огоньков поджидала меня метрах в ста впереди, просто светясь, ничего толком не освещая. Кромешная темнота вокруг не давала мне понять, нахожусь я на поверхности или по-прежнему в подземном бункере. Судя по отсутствию звёзд и ветра, вероятно, второй вариант был точнее. Я приблизился, полагая, что передо мной самолёт, однако ни один двигатель не работал. Я слышал только свои шаги да невнятное гудение, причём не как реальный звук, а как слегка неприятное колебание, существующее исключительно в моих ушах. Огни оказались прямо над головой. Я смотрел на них, понятия не имея, что предпринять дальше, когда увидел узкую полоску обычного света, которая начала шириться, пока ни превратилась в створ дверцы или люка. Люк этот был по-прежнему слишком высоко, поэтому я обрадовался, когда прямо мне под ноги скользнула дорожка из ступенек, которые мне поначалу показались какими-то игрушечными, сделанными из пластмассы. Тем не менее, ступеньки мой вес прекрасно выдержали, и я смог без труда подняться по ним внутрь аппарата, который разглядел ровно настолько, чтобы понять, что это не самолёт и не вертолёт. Люк находился в закруглённом боку, какие бывают у стоящих на стапелях кораблей в доках. При всём при этом принявшее меня судно не отличалось крупными размерами. У входа в люк мне пришлось нагнуться, а внутри я так и не разогнулся, чего, к счастью, и не потребовалось, поскольку встретивший меня там человек сразу указал на ближайшее к люку кресло. Всего кресел было два – для меня и для него. Я машинально поставил кейс под ноги, однако пилот вежливо предложил взять его на руки и прижать к себе. Зачем это понадобилось, я сообразил через мгновение, когда меня вместе с кейсом закрыла невесть откуда взявшаяся створка стекла. Я оказался сидящим в прозрачной капсуле. Когда пилот сделал то же самое, я услышал через динамики в задней панели его спокойный голос:

– У нас можно не пристёгиваться.

Это был обычный усатый парень лет тридцати пяти, бритый налысо и улыбчивый. Он поинтересовался, готов ли я, я честно пожал плечами, и почувствовал, что мы взлетаем. Откуда-то приятно поддувало. Легкое давление на затылок подсказало мне, что взлетаем мы вертикально вверх. Наверное, мы вылетели из подземелья по какому-то шлюзу, потому что внезапно я увидел вокруг себя иллюминаторы, а через иллюминаторы – море огней большого города. И эти огни стремительно уходили вниз. Фантастически стремительно, если честно. Город – вероятно, это был Рим – просто ухнул куда-то в пропасть под нами. Тут я почувствовал опять же лёгкое давление на грудь, а когда попытался отнять кейс, он не поддавался, будто прилип. Но мне уже было не до кейса. В иллюминаторы пробивались лучи солнца. Какое солнце?! Я точно помню, что часы у таксиста показывали полночь. Я попытался понять, что происходит, но видел снаружи лишь бешеное мелькание чего-то белого и розоватого. Покосился на пилота. Его капсула отличалась от моей наличием приборной панели с несколькими датчиками, кнопками и рычажками. Никакого руля, никакого штурвала. Он просто всматривался в приборы, сложив руки на коленях. Я решил, что меня каким-то странным образом разыгрывают. Ещё через секунду-другую мелькание остановилось – пошли на снижение. Я смог заметить в иллюминаторах не то леса, не то поля, причём всё это было по-прежнему залито Солнцем. Любовался я пейзажем не больше мгновения – изумрудные краски взмыли куда-то вверх, а нас снова окутала непроглядная темень.

– Австралия, – сказал голос пилота.

Капсула открылась, я, не выпуская из объятий кейса – единственного свидетеля этого фокуса – и втянув голову в плечи, снова вышел на трап и увидел уже поджидавшую меня невдалеке «шахтёрскую» кабинку, точно такую же, как та, что меня пять минут назад сюда подвозила. Правда, её оператор оказался негром, говорившим по-английски с подозрительно австралийским акцентом. Пока мы проделывали обратный путь к лифту, я откашлялся и спросил, где мы.

– Парк «Голубые горы», сэр.

Мне это ничего не сказало, однако я решил не переспрашивать. Знакомый лифт, знакомый подъём, ангар, выход на свежий воздух…

Ярко светило солнце.

– Который час? – спросил я у водителя такси, поджидавшего меня снаружи.

Вместо индуса им оказался рыжий бородач в просмоленной парусиновой шляпе.

– Восемь часов двадцать три минуты утра.

Я посмотрел на свои «тиссо». Тоже двадцать три минуты, только первого ночи. Мы тронулись и поехали по кустистой и холмистой местности, которую с натяжкой, действительно, можно было назвать «парком». Ничего голубого, кроме неба, в нём не было.

Я строил догадки по поводу того, что на самом деле могло со мной произойти, и даже нащупал кое-какие объяснения. Меня усыпили. Приятный ветерок в капсуле был снотворным газом. Я всю дорогу проспал. Вспомнился коротенький комикс из детского журнала: маленький мальчик не может уснуть, отец бьется с ним, пытается читать книжку, но всё напрасно, тогда отец объявляет, что сейчас покажет волшебство, подходит к окну, за которым светит луна, задёргивает штору и предлагает сыну начать считать, сын считает, это занятие его усыпляет, он засыпает, а когда снова просыпается, отец отдёргивает штору и показывает утреннее солнце. Глупо, но в моём случае – с большим смыслом. Пока я спал, пилот перевёл мои часы назад. Открыл капсулу и перевёл. Никакого чуда. На обратном пути нужно будет часы понадёжнее спрятать, и тогда разгадка подтвердится.

В Австралии я очутился впервые. Сидней произвёл на меня впечатление большой деревни, утопающей в зелени. Одноэтажные теремки частных домов прямо в черте города, либо квадратные коробки обычных многоэтажек. Подобие города обнаружилось лишь после переезда через мост над портом, откуда открылся вид на лагуну и белую раковину Оперного театра. Рыжий таксист не делал ни малейших попыток меня разговорить, как у них это принято, особенно с приезжими: вот здесь у нас то-то, посмотрите, какая красота там-то, и тут у нас рынок и т. п. Ему уже заплатили, а чаевых он не ждал. От монотонной езды и скуки за окнами меня потянуло в сон. Что было весьма странно, ведь я только что проспал всю дорогу, а это, между прочим, больше шестнадцати тысяч километров. Тем не менее, глаза я открыл только тогда, когда дважды услышал над ухом настойчивое «Мы приехали, сэр». Вместо ожидаемого стеклянного небоскрёба международной корпорации или на худой конец загородного особняка, я обнаружил, что наше такси стоит на обочине снова деревенской дороги. Шофёр кивнул в сторону импровизированной парковки с деревянным столом и скамейками. За столом сидели двое в камуфляжной форме австралийской армии. При ближайшем рассмотрении один из военных оказался женщиной. Мужчина молча пожал мне руку и, не затягивая, произнёс кодовую фразу. Женщина передала ему ключ, которым он разомкнул замок на моей кисти. Кейс перешёл в их служебное пользование. Мне же был вручён тонкий запечатанный конверт. Снова скупое рукопожатие. Теперь они молча смотрели на меня, ожидая, когда я уйду. Я вернулся в такси, и мы поколесили прочь. Размышляя по пути над странностями последних событий, я вспомнил, что есть одна вещь, которую нельзя так просто обмануть – мой желудок. Я не хотел есть! Если бы сейчас и вправду было часов девять утра, когда я имею обыкновение завтракать, мне бы уже мечталось проглотить что-нибудь творожное или яичное, запив крепким кофе. А мне не мечталось. Я снова сверился с «тиссо»: без четверти два. Ночью я обычно сплю и не думаю о завтраке. Так неужели сейчас в Италии ночь? Или меня в полёте успели ещё и покормить через трубочку?..

Обратную дорогу описывать не стану. Всё повторилось до мелочей. Пилот был тот же. Даже таксист на римской базе оказался тем же. И что добило меня окончательно: ночь была той же. Та же ночь того же дня, когда я вылетал в Австралию. Свои часы я всю дорогу надежно прятал, а когда вынул и сверился с местными, разницы не нашёл. Не могли же ради меня передвинуть время во всей Италии! Только тогда я впервые позволил себе предположить, что имею дело не с потрясающем розыгрышем, а с реальностью. В реальность нам верится труднее всего. Когда что-то в нашей жизни выходит за её рамки, мы называем это «фокусом», «обманом зрения», наконец, «случайностью» и сразу забываем. Верить своим глазам и чувствам сегодня считается признаком наивности и недалёкости ума, а мы больше всего боимся оказаться посмешищем.

При мне был конверт, и этот конверт надлежало незамедлительно доставить синьору Теста. Даже когда я искал Татьяну, мне так не хотелось его увидеть, как в ту ночь. Консьерж, открывший мне дверь, сказал, что я могу передать конверт ему, мол, так распорядился сам синьор. Я отказался. На моей стороне была долгая традиция передачи всего, что попадало под мою ответственность, только лично. Я так консьержу и ответил. Мне ведь было велено обернуться как можно быстрее. Что я и сделал. Поэтому пусть он перестанет на меня так таращиться, снимет трубку и позвонит своему самому главному жильцу, если, конечно, не хочет неприятностей на ту часть тела, которой сидит, не отрывая, целыми днями. Я никогда и ни с кем не был груб, поэтому моя тирада в столь ранний час произвела должное впечатление, консьерж послушался, и я прошёл. Синьор Теста встретил меня в прихожей в любимом халате. Мой вид его позабавил, и он нисколько не удивился, когда я, расставшись с конвертом, замешкался и спросил:

– Что это было?

– Хочешь сказать, что не понял? – Он смотрел на меня и улыбался так, как умел улыбаться только он: с добродушной издёвкой. Видя, что я далёк от того, чтобы играть в догадки, добавил: – Технология не для всех. Понятия не имею, что они там используют. Что-то магнитное, кажется. Про антигравитацию слышал? Обыватели называют эти летательные аппараты НЛО. Дорогое удовольствие пока, но ты мог сам убедиться, какое эффективное, если нужно. А что самое приятное – никаких инопланетян. Ладно, иди отсыпаться, а завтра – нет уже сегодня – вечером, жду тебя у Медичи.

Подразумевался его второй головной офис (если такое бывает) во Флоренции.

Мамма мия! Значит, я всё-таки не сошёл с ума и почти догадался. То есть, догадался, но не позволил себе поверить в то, что такое возможно. А выходит, возможно! Я прокатился в настоящей летающей тарелке! На фантастической скорости. Не задев по пути ни одного самолёта. Не почувствовав ни ускорения, ни перепадов давления. Вероятно, стеклянная капсула была нужна для того, чтобы создавать свой, если можно так выразиться, микроклимат, полностью отрезанный от всего того физического, что происходило снаружи. И всё скрыто под землёй. Когда надо, шлюз открывается, тарелка вылетает и потом точно так же садится – под землю. Никаких следов. Мне вспомнились виденные в разное время чёрно-белые фотографии НЛО. Как я теперь понимал, большинство из них были поддельные, особенно те, на которых блюдца демонстрировались чётко-чётко. Обычно они производят гораздо больше впечатления, чем те, на которых показана лишь смазанная тень в небе, но именно так должна выглядеть та штука, в которой я сидел, в полёте. Глаз подобную скорость просто не в состоянии уловить – только затвор объектива в ясный, солнечный день. То, как на таких скоростях удаётся избегать аварий, я понял позже, когда разговорился с гражданскими лётчиками в парижском аэропорту Орли и выяснил, что движение самолётов при всей внешней хаотичности подчиняется гораздо более строгим правилам, чем движение на дорогах. Воздушные маршруты проложены очень жёсткие, параметры высоты и направления заданы точно и тщательно отслеживаются, особенно самим самолётом, который большую часть пути летит, как известно, на автопилоте. Это объясняло, почему НЛО часто замечают как раз в районах аэропортов и военных авиабаз: гражданские самолёты переходят на ручное управление, а военные вообще летают по заданиям, маршруты которых тарелкам невозможно просчитывать заранее, поэтому они вынуждены «притормаживать».

[57] Римский аэропорт, названный в честь Леонардо да Винчи, в местечке Фьюмичино.