ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ. НЕМЕЦКИЕ ИСТРЕБИТЕЛИ НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ 1941-1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Единственное, что можно было сделать с целью отражения разрушительных атак с воздуха, — это сконцентрировать все наши силы на обороне рейха. Могли ли мы рассчитывать, что после гамбургской катастрофы это наконец осуществится? Способны ли были Гитлер и Геринг в самый последний момент принять решение перейти целиком и полностью к воздушной обороне? Мы надеялись, что они смогут. Шпеер передал штаб истребительной авиации под управление Сауру, ответственному лицу по вооружению, промышленность разработала новую программу. Главный упор делался на производстве истребителей. Все прочие отрасли военной промышленности отодвигались в сторону. Это была реалистичная программа, учитывавшая настоящее положение вещей. Шпеер четко осознавал, что наступил последний момент для усиления воздушной обороны, в первую и главную очередь истребительной авиации, путем централизации и мобилизации всех сил для того, чтобы тем самым создать предпосылку для беспрерывной жизнедеятельности всех отраслей военной промышленности. Эта чрезвычайная программа строительства истребительной авиации была прочитана Герингу в апреле 1944 года в Оберзальцберге. Производство бомбардировщиков сокращалось, а производство многих других видов самолетов вообще должно было остановиться. Нужно было строить ночной и дневной истребители как единую унифицированную модель, которая также должна была удовлетворять требованиям других подразделений люфтваффе. Планируемые количества целиком соответствовали тому, чтобы конкурировать с англо-американским авиационным уровнем производства. Я присутствовал на том памятном совещании. У меня было впечатление, что Геринг, по приказу Гитлера, предвзято воспринимал доклад Саура. Казалось, что он невнимательно его слушал и при этом немедленно выдвигал множество определенных возражений. Радикальное сокращение программы производства бомбардировщиков, в особенности "Не-177" и "Ju-88" с учетом их последующего расширения, рассматривалось им как невозможное, он напрочь отвергал это. Наоборот, он потребовал увеличить производство бомбардировщиков и гарантировать минимальный уровень производства — 400 усовершенствованных "Не-177* и 500 бомбардировщиков "юнкерс" в месяц. "Тяжелый бомбардировщик остается стержнем программы вооружений в воздухе" — таким было его последнее, разбивавшее все наши доводы решение. Конечно, это было возможно только в том случае, если производство истребителей сильно сокращалось.

Я самым энергичным образом возражал против любого переделывания новой истребительной программы. Меня не столько волновали более высокие или более низкие цифры производства истребителей, сколько в принципе сама воссоздаваемая мощь истребительной авиации. Трудно было понять, чего добивалось высшее командование, если оно не было готово к тому, чтобы предоставить приоритетное развитие истребительной авиации и мобилизовать для этого все людские и материальные ресурсы. Истребительная программа Шпеера была изменена в соответствии с указаниями Геринга, а восемь дней спустя она вступила в силу в своем выхолощенном виде. Но даже в такой момент воздушной войны немецкое высшее командование считало бомбардировщики гораздо важнее истребителей, поэтому производство первых все время росло. Безусловно, они не были в состоянии предотвратить налеты на наши заводы синтетического бензина, которые начались немного погодя, а ведь это могли бы сделать усиленные части истребительной авиации. В конце концов, даже стало не хватать горючего для пробных полетов бомбардировщиков, когда они сходили с конвейера после сборки, так что они уничтожались прямо там, где их строили. Так бомбардировщик был вычеркнут из немецкого плана по вооружению англо-американскими воздушными силами.

Шпеер предупреждал меня не считать эти решения за окончательные и пообещал сделать все, что было в его силах, ради того, чтобы повысить производство истребителей. В нем я нашел человека, полностью разделявшего со мной сложность ситуации. Более того, он имел мужество прямо смотреть на вещи в том случае, если "наверху" отказывались так поступать.

А сейчас необходимо было найти способ перекинуть мост через отрезок времени, пока не возрастет выпуск истребителей. Немедленное усиление обороноспособности рейха было делом, не терпящим отлагательств. В декабре 1943 года истребитель "Р-51" "мустанг" начал поступать в 8-ю американскую ВА. Его технические параметры нам были уже известны. С начала 1944 года его стали использовать все чаще и чаще, пока, наконец, сопровождение американских бомбардировщиков не стало его основной задачей, причем в первое время "тандерболты" обеспечивали дополнительное истребительное прикрытие, а чуть позже действовали в основном как истребители-бомбардировщики.

Немецкая тяжелая истребительная авиация, которая до этого времени достигла неплохих результатов в воздушных сражениях с многомоторными бомбардировщиками, теперь страдала от невозможно высоких потерь, вызванных американскими истребителями прикрытия. Легкие истребители, которые следовали вместе с тяжелыми, очень скоро принимали воздушный бои с численно превосходившим их противником, который полностью связывал их силы, при этом тяжелые истребители оставались предоставленными сами себе. Поэтому нами стала применяться тактика боевых соединений. Тяжелые или тяжело вооруженные истребители встречались в указанном районе с многочисленными группами легких истребителей, а потом все вместе нападали.

Боевое соединение обычно состояло из одного атакующего полка и двух полков сопровождения. Первый должен был атаковать неприятельские бомбардировщики, тогда как последние обеспечивали им прикрытие от неприятельских истребителей, которые зачастую превосходили нас численно. Такие боевые соединения были крайне необходимой, вынужденной мерой. Они были далеко не идеальным вариантом, но в то же время соответствовали требованию максимальной концентрации сил, о чем я всегда говорил. Однако скоро выявились и другие недостатки. Боевые соединения становились громоздкими, поэтому требовали гораздо больше времени для того, чтобы собраться, а также набрать нужную высоту для ведения боя, в отличие от простых частей истребителей. Но что было хуже всего, так это то, что такой тактикой нарушался основополагающий принцип боевых действий истребителя: все время и везде проводить активные наступательные действия. Согласно приказам боевые соединения не должны были нападать на американские истребители сопровождения, таким образом упускалась инициатива, что позволяло неприятелю сделать решительный шаг по направлению от обороны к активному нападению, что и являлось их обязанностью.

Последствия были опустошительными, потому что преимуществом обладает только атакующий истребитель. Наши потери неизбежно росли. Вынужденные обороняться, наши авиачасти забывали, как надо вести воздушный бой, что, в свою очередь, вынуждало их совершать виражи и пикирование. Естественно, при этом в самом соединении терялась какая-либо взаимосвязь и наши истребители сбивались по отдельности неприятелем, который, не забывайте, намного превосходил нас числом.

Несомненно, что такой катастрофический ход развития событий начался с приказа атаковать только бомбардировщики, а состояние, в котором пребывала сейчас немецкая истребительная авиация, по сути, являлось лишь звеном в цепи пагубных ошибок. То, что великое сражение между истребителями враждующих сторон зa превосходство в небе над Германией так никогда и не произошло, объясняется исключительно этим фактом.

В апреле 1944 гола в одном из моих докладов я говорил: "Соотношение сил, с которым мы сегодня имеем дело, равно примерно 1:7. Летные характеристики у американских самолетов чрезвычайно высоки. За последние четыре месяца потери среди дневных истребителей составили более 1000 самолетов, среди погибших наши лучшие офицеры, и эти утраты невосполнимы. Во время каждого неприятельского налета мы теряем приблизительно 50 истребителей. Дела зашли настолько далеко, что существует реальная опасность исчезновения нашего рода войск".

Тяжелые истребители могли добиваться вполне удовлетворительных результатов только в том случае, если им удавалось встретить крупное соединение бомбардировщиков без истребительного прикрытия, которое но какой-нибудь причине в тот момент отсутствовало.

Отдельные успехи никак не могли изменить того обстоятельства, что в связи с усилением американского воздушного присутствия, в конце концов, стало просто невозможным посылать тяжелые истребители на боевые задания, поэтому летом 1944 года две оставшиеся группы были переведены на одномоторные истребители. Тяжелые самолеты, обладавшие громадными возможностями применительно к новым боевым условиям и более мощным вооружением, утратили свое оперативно-тактическое значение из-за американского истребительного сопровождения.

Непростая ситуация, сложившаяся в обороне рейха зимой 1943/44 года, дала толчок возникновению нового рода истребителей, под названием штурм-истребители. Это было типичным проявлением храбрости немецких летчиков-истребителей, которые никак не хотели уступать неприятелю господство в воздухе и, не смиряясь с этим, намеревались атаковать сеявшие смерть бомбардировщики ценой собственной жизни. В конце 1943 года среди прочих ко мне попало следующее предложение, поступавшее с фронта: таранить тяжелые бомбардировщики, и в особенности головной, ведущий самолет. Нет никакого сомнения, что эта мысль была подсказана действиями японских летчиков-камикадзе, тех, которые ради уничтожения особо важных целей пикировали прямо на них в своем самолете. Такое самопожертвование своими корнями уходило в верования, традицию, в само представление японцев о героизме. Мы, европейцы, могли удивляться или восхищаться этим, но это было чуждо нашей природе, вот почему я отказался от самой идеи самопожертвования в принципе. Но с другой стороны, подобные идеи, самым ревностным поборником которых являлся майор фон Корнацки, положили качало формированию специальных, элитных частей истребительной авиации. Вместо тарана они должны были плотным строем атаковать вражеские бомбардировщики с наиболее близкого расстояния. С мощным вооружением у них, вероятно, был больший шанс сбить неприятеля. Таран был уже не нужен. Но для этого просто необходимо пробиться и подобраться как можно ближе к врагу. Цель — любой ценой сбить тяжелый бомбардировщик, и, если во время штурм-атаки их собственные самолеты получали тяжелые повреждения, они всегда могли пойти на таран и выброситься с парашютом.

После первоначального успеха экспериментальной эскадрильи раздался призыв к добровольцам, которые, как и ожидалось, не замедлили откликнуться. На вооружении у штурм-истребителей находились "Fw-190", оснащенные четырьмя 20-мм пушками, а немного спустя двумя 20-мм и двумя 30-мм типа 108 пушками. Летчик защищался дополнительной броней. Вскоре был сформирован первый штурм-полк. Он первоклассно проявил себя и достиг блестящих результатов при допустимом уровне потерь. Тем самым было положено основание очередным штурм-полкам. Моей целью было вплоть до сентября 1944 года ввести в состав каждой из девяти групп, оборонявших рейх, один такой полк, по осуществлению этого плана помешало вторжение.

Ужасающая серьезность положения дел в воздухе ясно предстала передо мной, когда весной 1944 года я принял участие в сражении по защите рейха вместе с полковником Траутлофтом - инспектором дневных истребителей восточного сектора. Пришло сообщение, что "толстая собака" приближается со стороны побережья Голландии. Как всегда, мы следили за всем из моего небольшого пункта управления в Готтенгрунде. Я приказал прогреть моторы у двух "фокке-вульфов" на аэродроме Штаакен и пригласил Траутлофта сопровождать меня. Он быстро пробежал 50 метров и влез в "Физелер Шторьх", который поджидал нас с уже пущенным мотором, а десять минут спустя мы вылетели из Штаакена. Курс — на запад, высота — 7600 метров.

На радиоволне истребительной авиации рейха к нам поступила подробная информация о местоположении, направлении, высоте и других важных деталях, касавшихся основного соединения бомбардировщиков в количестве около восьмисот "В-17" и других самолетов, которые летели спереди, а также с флангов, обороняя основное соединение. Едва только мы пересекли Эльбу севернее Магдебурга, как сразу заметили неприятеля. Мы пропустили соединение американских самолетов на почтительном расстоянии от 8 до 16 километров. Мимо нас пролетело 800 бомбардировщиков, 2000 тонн груза смерти, разрушения и пожаров находилось внутри их серебристых тел, устремленных к цели где-то внутри Германии. Надо было что-то предпринимать. Бесконечные соединения четырехмоторных бомбардировщиков следовали волна за волной, справа и слева над нами, оставляя кое-где следы в разреженном воздухе, а рядом с ними бесчисленное множество истребителей "мустанг". "Радиус действии неприятельских истребителей не распространяется за пределы Эльбы", — согласно точки зрения Генерального штаба! По поводу Рура они уже давно перестали что-либо говорить, но по-прежнему отказывались видеть то, что было четко написано большими буквами в небе Германии.

А где же наши боевые авиасоединения? Переключившись на другую, командную волну, я обнаружил, что часть наших сил собиралась совершить посадку после завершения атаки и готовилась ко второму боевому вылету, чтобы встретить противника на обратном пути. Однако вид у соединения бомбардировщиков был вовсе не таким, каким он должен быть после сражения. В этом не было ничего удивительного при таком множестве бомбардировщиков, а также истребителей сопровождения.

Итак, немецкие боевые авиачасти сейчас собираются в воздухе где-то между Берлином и Магдебургом. Мне необходимо посмотреть их в действии. Только что мимо нас проследовало одно из последних соединений противника, и у меня зачесались руки: неужели я буду пассивным наблюдателем этого парада? Я совершил левый вираж и приблизился к соединению, как вдруг заметил отставший "В 17", который пытался пристроиться к другому соединению с левой стороны. "Ганс, — крикнул я, — готовься! Сейчас мы его перехватим".

В нашем решении не было ничего героического. Если бы мы направились прямо против неприятеля и сбили ведущий самолет, то, несомненно, нас сбили бы тоже. Но теперь, при наличии отставшего самолета, мы должны были действовать очень быстро, прежде чем он успеет присоединиться к своим.

Я сидел у него на хвосте в 100 метрах. "В-17" открыл огонь и предпринял отчаянную попытку избежать столкновения. В это мгновение в мире существовал лишь тот самый бомбардировщик, сражавшийся за свою жизнь, и я. Как только полыхнули мои пушки, так сразу же полетели металлические куски, из двигателей повалил дым, а летчики сбросили весь груз бомб. Но потом загорелся один бензобак под крылом самолета. Экипаж стал выбрасываться на парашютах. Вдруг по радио раздался голос Траутлофта: "Адольф, внимание! "Мустанги"! Я подбит! Пушки заклинило!".

И затем — после первых же выстрелов четырех "мустангов" — я понял все. Насчет "В-17" никакой ошибки быть не могло, с ним было покончено, но не со мной. Просто я спасался бегством. Спикировав вниз на полной скорости, я тем самым попытался ускользнуть от преследовавших меня "мустангов", которые бешено обстреливали меня. Направление — восток, на Берлин. Трассирующие пули приближались все ближе и ближе.

Поскольку мой "фокке-вульф" грозил развалиться на части и у меня был крайне малый выбор среди тех возможностей, которые обычно дозволяются правилами игры в столь затруднительной ситуации, я сделал то, что уже дважды спасало мне жизнь в небе над Англией: выстрелил в воздух прямо перед собой из всего, что у меня было.

На моих преследователей ото оказало желаемое воздействие, так как они вдруг увидели прямо по курсу дым от разрывов снарядов. Вероятно, они подумали, что им повстречался первый истребитель, стрелявший, в обратном направлении, или же второй нападавший немецкий истребитель находился позади них. Мой трюк достиг цели, ибо они повернули направо и выше, а потом исчезли.

ВТОРЖЕНИЕ: НАЧАЛО КОНЦА

Мой оперативно-боевой вылет подтвердил, что спад нашей боевой мощи был вызван не только материальными, но еще и проблемами с личным составом. Чем сильнее падал уровень подготовки новых пилотов, тем более важным для наших авиачастей становилось то, чтобы их возглавляли опытные и способные офицеры. Естественно, что в них имелся недостаток более, чем когда-либо. Хороший офицер является продуктом тщательного отбора и подготовки. Но багаж опыта мог быть накоплен только в ходе боевых сражений, а этот процесс, к сожалению, является причиной сокращения численности тех же самых офицеров.

Если нам хотелось иметь хорошо подготовленные и более крупные оперативно-боевые силы, то тогда недостаток подходящих командиров можно было преодолеть только за счет увеличения размеров самих авиачастей. В связи с этим еще в начале 1943 года я предложил увеличить обычную численность эскадрильи с 12 до 16 самолетов и летчиков. Это началось осенью 1943 года, когда численность 2-й и 26-й истребительных авиагрупп, воевавших на запале, возросла со 112 до 160 самолетов.

Следующим моим шагом являлось ослабление, насколько это было возможно, фронтовой авиации с целью усиления обороноспособности рейха, которая была почти истощена. Эти усилия не оказались тщетными и настойчиво продолжались всю зиму, невзирая на противодействия. Но все выглядело так, как будто все результаты сводились на нет вследствие невероятного усиления воздушной активности союзников. На жерновах мельницы активно действовавшей авиации союзников неустанно перемалывались все наши попытки по наращиванию сил, так что в итоге наша обороноспособность сильно страдала. Но когда в результате стечения каких-то обстоятельств какая-нибудь авиачасть несколько дней не принимала участия в боевых действиях, ее боеспособность снова быстро вырастала до 70—80 процентов от eе потенциала. Однако после первого же боевого вылета боеспособность, конечно, снижалась, а если боевые действия продолжались два, три, четыре или более дней, то она очень часто обладала тенденцией падать до 40 или 30 процентов, а в случае необходимости продолжения боевых действий она опускалась до тактического нуля.

Но фюрер отдал приказ — и ничего нельзя было поделать. В нем оговаривалось особое условие, что в случае сообщения о приближении неприятельских сил к границам рейха все имевшиеся в наличии силы необходимо как можно скорее направлять против них. Кроме того, нужно было искать выход из другого положения — как предотвратить сокращение численности авиачастей.

В связи с чем я сделал главнокомандующему следующее предложение — нам следовало сформировать резерв вместо того, чтобы заниматься тем, чем и прежде, то есть все время посылать летные кадры и материальные ресурсы с целью поддержать или даже повысить боеспособность нашей истребительной авиации. Из опыта очень скоро стало ясно, что треть сил, освобожденная от боевых действий, накапливала в себе такой же, если даже не больший, запас боеспособности, чем продолжавшие вести боевые действия другие две трети авиачасти. Геринг согласился с моим предложением при условии, что боеспособность авиачастей не снизится в случае боевых действий, что было вполне осуществимо при условии, если бы все самолеты отдыхавших летчиков по-прежнему использовались. Далее Геринг потребовал, чтобы таким образом с помощью вновь формируемого резерва численность летчиков-истребителей, защищавших рейх, поднялась бы до 2000 человек. В конце концов, я имел право отказаться от всего вышесказанного. Воздушный флот "Рейх", 1-й истребительный корпус, все истребительные дивизии, система подготовки в целом, а также все сопутствующие структуры работали наконец-то с одной общей целью. Теперь у нас была надежда добиться решительных перемен в системе воздушной обороны в светлое время суток. Ведь тогда бы большой резерв, посланный весь целиком с целью нанести неожиданный удар, мог существенно повлиять на ход военных событий в воздухе. К концу мая 1944 года численность резерва уже выросла до 450 летчиков.

Как вдруг все наши планы опрокинуло вторжение.

Естественно, это не прозвучало как гром средь ясного неба. Напротив, эта угроза уже давно висела над головой воевавших на западе солдат и командиров, держа их в нервном напряжении. В конце концов, только время и место оставались неизвестными. Ведь о вторжении уже везде шептали и говорили как об огромном событии, которое, по всей видимости, предрешит итог войны. В начале 1944 года все указывало на то, что за словами скоро последуют дела.