Взлет и падение «Советского писателя»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Семен Гудзенко был личным другом Симонова. Через четыре года Константин Михайлович женился на его вдове и удочерил Катю. Очень скоро Ларисе Алексеевне довелось доказать Симонову свою преданность и любовь. Она уехала с ним в Ташкент, хотя условия жизни писателя в столице солнечного Узбекистана были далеки от московских и больше напоминали жизнь в студенческом общежитии.

Тем временем строительство дачи в Пахре к 1959 году было завершено. Писатель с новой семьей в Ташкенте, обильная река гонораров превратилась в скромный ручеек, а со строителями нужно расплачиваться. Тут в голову Константину Михайловичу приходит счастливая идея, правда, создавшая на десятилетия вперед опасный прецедент. Он предлагает прорабу строительства дачи Абраму Юрьевичу Долинскому три небольшие комнаты от дачи, а, главное, довольно обширную часть участка, двенадцать соток. Согласие найдено, правда, еще понадобились авторитет и связи Симонова, чтобы договоренность провести согласно жестким юридическим и организационным правилам, по которым существовал поселок. Тем не менее, когда семья Симонова в конце 1960 года переехала в Москву, дача в Красной Пахре была полностью готова к жилью. Вскоре кряжистый силуэт Константина Михайловича появился на аллеях Красной Пахры, мощный, с неизменной суковатой палкой. Подрастали его девочки. Вторая, Саша, была совсем маленькой, родилась в 1959 году.

Зимой 1961 года в поселке появился и Генрих Боровик. У него тоже подрастали малыши, а общие интересы сблизили соседей, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении.

Генрих Боровик хорошо помнит лето 1961 года — двадцатилетие начала войны. Он только что переехал в поселок Красная Пахра, тогда еще снимал небольшую дачку. С Константином Симоновым был знаком до этого через редакцию журнала «Огонек», где тогда работал, а Константин Михайлович частенько туда заглядывал. Вдруг от Симонова последовало довольно необычное предложение: «Давай съездим в Брест, а возвращаться будем оттуда вместе. Женю Воробьева я уже уговорил». Евгений Захарович Воробьев был ближайшим другом Симонова, соседом по поселку, почти ко всем книгам которого Константин Михайлович написал либо предисловия, либо послесловия.

Из Бреста возвращались на машине. Боровик сидел на переднем сидении рядом с водителем. Симонов с Воробьевым расположились на заднем сидении. Константин Михайлович дал Генриху свои дневники, которые еще не были опубликованы. Тот их читал и одновременно сравнивал с картинками за окошком автомобиля. В то время разразилась полемика в советской литературе, что это не дневники, а «истерика» начала войны. Особенно в этом преуспел журналист Юрий Жуков, тогда Председатель нашего комитета защиты мира. Автомобиль ехал точно по тем местам, которые были описаны в симоновских дневниках. Иногда он просил шофера остановиться, все выходили из машины, Симонов рассказывал подробности. Если бы речь не шла о самых драматических днях войны, можно было бы сказать, что это было очаровательно. Но это было абсолютно убедительно и как-то по-дружески. Ни разу он не упомянул своего оппонента, но Генриху казалось, что Константин Михайлович спорит именно с ним. Ему было интересно показать Боровику, тогда еще молодому парню, как оно было на самом деле.

Маршрут проходил среди воинских частей, с которыми Симонов заранее договорился о выступлениях. Выступал он блестяще, вспоминал о войне в этих краях, читал свои стихи. Там его принимали как родного, как брата. Иногда он специально делал вид, что забыл какую-нибудь строчку, и зал напоминал ему ее. Для него это было очень приятно, да и Боровик понял, какое значение имеет Симонов для простых солдат.

Через несколько лет Генрих Авизэрович смог до какой-то степени отблагодарить Константина Михайловича. В 1966 году он был отправлен в Нью-Йорк от Агентства Печати Новости, и вскоре в США прибыл Симонов. Его специально поселили в гостинице рядом с нашим корпунктом. Боровик его пригласил домой вместе с чуть ли не всеми нашими корреспондентами. Он произвел на них прекрасное впечатление. Не потому, что был знаменитым писателем и поэтом, в потому, что был замечательным корреспондентом, да и просто хорошим человеком. Генрих ему устроил встречу с Уильямом Авереллом Гарриманом, видным промышленником и дипломатом, послом по особым поручениям. Когда встреча закончилась, Константин Михайлович сообщим Боровику, что пошел записывать впечатления от нее. Тот тоже не стал терять времени. Потом сравнили, у Симонова оказалось записано на страничку больше, причем не о том, какие у после глаза, а именно о сути беседы.

В Красной Пахре кабинет Симонова находился на втором этаже рядом с большим окном. Крышка стола была большая, очень простая, скорее всего из фанеры. Большую часть времени она пустовала. Это было связано со своеобразным творческим методом Симонова. По большей части Симонов диктовал.

У Симонова было несколько самодельных столов, очень похожих друг на друга, которые стояли в Москве на улице Черняховского, 4 и 2, на даче в Красной Пахре, на даче в Гульрипше. Крышки были сделаны из светлой фанеры и имели большие полукруглые вырезы в тех местах, где он сидел. Перед ним лежал блокнот, испещренный записями, которые он обязательно предварительно делал.

Симонов писал с литературными секретарями. Они работали с ним десятки лет и в совершенстве владели стенографией и машинописью. Самой известной и любимой была Нина Павловна Гордон. Потом она печатала надиктованный материал, и только после этого Константин Михайлович занимался правкой текста. По воспоминаниям дочери одной из его литературных секретарей: «Константин Михайлович диктовал медленно. Прежде чем произнести фразу, проговаривал ее шепотом, как бы проверяя на слух. В середине фразы задумывался, долго молча ходил по комнате, иногда жестикулировал. Мама боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть его мысль».

Этот метод, разумеется, касался только прозаических текстов. Стихи он записывал в блокнот, стихи диктовать было невозможно. Для Симонова очень большое значение имели условия, в которых ему приходилось работать. Как-то он признался Боровику:

— Генрих, не могу писать, когда мама приезжает. Она носится колесом по двум этажам из одной комнаты в другую. Я начинаю отвлекаться, нервничать.

Работал он только утром, но помногу. После ужина с неизменным коньячком, часов в 7–8, выходил в аллеи на прогулки. Кроме поселка, очень любил гулять по лесу, ходить вечером на речку. Любовался природой, которая действительно очень щедро наградила берега вдоль соседней речки Десны.

Очень любил ходить в кинотеатр соседнего Дома отдыха, если там демонстрировали хорошие фильмы.

К своим шести Сталинским премиям Симонов добавил еще и Ленинскую в 1974 году за фильм «Живые и мертвые».

Велика была роль Симонова в возвращении читателю романа «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, который с большими сокращениями, но все же был опубликован в журнале «Москва» в 1966 году. Благодаря Симонову советские читатели получили и роман Хемингуэя «По ком звонит колокол», повесть Вячеслава Кондратьева «Сашка», пьесы Артура Миллера и Юджина О’Нила. Он восстановил истину в отношении Лили Брик, которую решено было вычеркнуть из жизни Владимира Маяковского.

У Симонова были потрясающие архивы, очень обширные и содержащиеся в исключительном порядке. Говорят, что у Константина Михайловича не было ни одного письма, на которое он бы не ответил. Архивы в десятках томов хранятся в ЦГАЛИ (Российском государственном архиве литературы и искусства) и носят общее название «Все сделанное». Сотни людей начали писать свои военные мемуары после благосклонно оцененных им «проб пера». Он пытался решить множество проблем бывших фронтовиков на самом разном уровне: квартиры, больницы, не полученные награды.

Особое значение имеют надиктованные незадолго до смерти в феврале-апреле 1979 года «Глазами человека моего поколения. Размышления о И. В. Сталине». Хотя эти тексты не подвергались авторской правке, — Симонов просто не успел, — но они свидетельствуют о громадном пути, который он прошел в оценке значения Сталина для Советского Союза.

Константин Симонов умер 28 августа 1979 года. Два дня власти не знали, как поступить. Проще всего было бы, как обычно, выделить место на Новодевичьем кладбище, но существовало завещание Симонова: развеять его прах и кормить-поить писателей в его честь в ЦДЛ бесплатно.

Отношение к Симонову могло быть разным, но всем стало ясно, что ушел большой писатель!

Роман Кармен (1906–1978)

Роман Лазаревич Кармен из тех людей, которые сами себя сделали. Он пассионарий, в котором талант помножен на бесстрашие. Такое сочетание заставляло его лезть в самое пекло на фронтах многочисленных войн и горячих точек, где ему довелось побывать. Хотя слово «довелось» совершенно неправильное по отношению к Кармену. До которых он «дорвался» — вот так, пожалуй, точнее.

Маленький Рима родился в Одессе в семье писателя и журналиста Лазаря Корнмана, который писал под псевдонимом Кармен. Еще до революции он принял сторону большевиков, за что заслужил и одобрение, и осуждение своих коллег. Друзья — Корней Чуковский, Владимир Жаботинский, Валентин Катаев и другие — его в этом поддерживают, величают «одесским Горьким», «защитником униженных и оскорбленных», а вот Иван Бунин простить ему коммунистические убеждения не может. Лазарь дарит сыну его первый фотоаппарата «Кодак», на котором Рима запечатлевает отца. Когда в город приходят деникинцы, Лазаря Осиповича арестовывает контрразведка. От последствий пребывания в белогвардейских застенках он не может оправиться до самой смерти, которая последовала в 1920 году. Его семья оказалась в крайне тяжелом положении, но друзья издали сборник его рассказов, отдали весь гонорар вдове, что и позволило семье перебраться в Москву. Здесь Рима учится на рабфаке и подрабатывает, помогая матери. Продает газеты, работает подручным в гараже, даже устраивается приемщиком в ломбарде. И снимает, снимает на свой «Кодак».

В 1923 году Михаил Кольцов возрождает популярный журнал «Огонек». В редакцию приходят способные журналисты и фотокорреспонденты. Мама Романа подрабатывает в редакции перепечаткой, она и приводит к Кольцову сына. Тот, стесняясь, показывает главному редактору свои снимки. Неожиданно для юноши руководители редакции разглядели в его дилетантских работах талант и без долгих разговоров выдали ему редакционное удостоверение. Вот отцовский «Кодак» и пригодился. Вскоре «Огонек» публикует его первый профессиональный снимок. Кармен учится у замечательных фотокорреспондентов К. Кузнецова, А. Шайхета, В. Савельева, которые считали главной целью фотографии наглядную агитацию и пропаганду.

Но он идет дальше, вырабатывает собственный стиль и художественное видение кадра. Его снимки не только становятся агитацией, но передают атмосферу, мысль, идею. При этом он признает, что «документальная съемка не может не быть пропагандистским искусством, не может быть вне тенденции».

Кармен постоянно ищет интересные темы и необычные ракурсы. Он забирается на крыши высотных домов и башни строительных кранов, снимает похороны Ленина, приезд в Москву Максима Горького, делает посмертные фотографии Сергея Есенина, фотопортреты Алексея Толстого и Михаила Пришвина. Уже тогда проявляется синтетический характер его творческого дара: он одинаково успешно справляется с фотопортретом и фоторепортажем, становится одним из родоначальников этого жанра.

В тот же период Роман Кармен начинает писать очерки и заметки, сопровождая их фотографиями. Потом это ему серьезно поможет в сочетании работы сценариста, режиссера и оператора. Он постигает технические стороны фотографического искусства, например, правильное освещение, ракурс, но больше внимания уделяет людям в кадре, их действиям. «Для меня очень важны ярко схваченные моменты жизни», — писал он. Уже тогда он умело сочетал репортажные кадры с постановочными, но сделанными столь мастерски, что отличить их было невозможно.

Желание передать «историю в кадре» естественно привело к тому, что Кармену стало тесно в рамках одного статичного кадра. Его влекла возможность снимать движение, динамику, живые человеческие эмоции. Он стал завидовать коллегам-кинооператорам, с которыми сталкивался на съемках. В итоге решение было принято, и Роман Кармен поступил на операторский факультет Государственного института кинематографии. Потом он напишет: «И это было правильное решение, потому что великолепные мастера фотографии и педагоги, работавшие тогда в институте, особенно в области изобразительного искусства, мне много дали…»

В 1932 году Кармен становится дипломированным кинодокументалистом, начинает работать на Центральной студии документальных фильмов и мотаться по стране: его героями становятся строители Магнитки, покорители Каракумов, спасенные челюскинцы. Но Всесоюзную известность ему приносит война в Испании. Там уже работает его друг и учитель Михаил Кольцов, Роман рвется на войну, овеянную романтикой благодаря его репортажам. Кармен написал письмо лично Сталину с просьбой послать в Испанию именно «советского кинооператора». Через пару недель его вызвал начальник Главного управления кинематографии Борис Шумяцкий: «Летите в Испанию!». Вместе с коллегой Борисом Макасеевым в воюющую страну они попали через Париж. Приехали во фронтовой город Ирун, засняли пронзительные по экспрессии кадры, как интернационалисты отбиваются от авиации и артиллерии старенькими винтовками, как им помогают крестьяне с охотничьими двустволками, запечатлели пожилую женщину с охотничьим ружьем, всю в черном. На следующий день — обратно в Париж, чтобы передать в Москву отснятый материал. Через два дня на экранах Москвы уже демонстрировался фильм «Выпуск № 1. К событиям в Испании».

Потом снова Испания уже вместе с писателем Ильей Эренбургом, оборона Мадрида, Кармен — единственный оператор, оставшийся на стороне республиканцев: все остальные перебежали к франкистам, чтобы заснять их триумфальный вход в столицу. Там же он знакомится и заводит дружбу на всю жизнь с Эрнестом Хемингуэем.