Пуговица, или серебряные часы с ключиком: читать начало книги онлайн

И вот однажды им попалась щука в сеть. Они стояли по грудь в воде и не могли подтащить щуку к берегу — кусты мешали. «Она через крыло уйдет, Генрих! Через крыло. Гони ее! Гони в садок! — Ошкенат вырвал куст и швырнул в щуку. — Гони в садок! Гони в садок! Генрих!» Но садок за что-то зацепился. На беду, и лодку отнесло так далеко, что они не могли подгрести. «Это камень большой, господин фон Ошкенат! Очень сеть тяжелая. Наверное, камень!» Генриху поручили следить за крыльями, а сам Ошкенат побрел к садку. Вода была ему уже по шею. «Ты видишь ее, Генрих?» — «Вижу, господин фон Ошкенат. Она перед правым крылом стоит». — «Дай ей как следует хворостиной!» Ошкенат, набрав побольше воздуху, исчез под водой. Щука в это время плавала перед правым крылом, будто и правда выискивала гнилое место в сети. Ошкенат вынырнул, словно морж, из воды. Волосы распались, образовав белый пробор. С черного пиджака стекала вода. Он плевался и откашливался. «Не ушла еще, Генрих?» — «Тут она. Никуда не ушла». — «Дай ей как следует хворостиной!» И Ошкенат еще раз погрузился с головой в воду. Оказалось, что в садок действительно попал большой камень, и Ошкенату так и не удалось выкатить его из сети. «Надо ее перехитрить, господин фон Ошкенат». — «Правильно, надо ее перехитрить!» И они стали думать, как им перехитрить щуку. Ошкенат намотал поднятое крыло сети на руку. Он кричал: «Нет, нет, теперь гони ее на меня!» Неожиданно щука сама поплыла на них — они увидели ее зеленую спину, и Ошкенат с сетью в руках плюхнулся на нее. «Попалась, Генрих! Попалась!.. Ушла?..» Воду они теперь так замутили, что уже ничего не могли разглядеть. «Через крыло ушла, Генрих. Я видел, как она через крыло ушла!» И Ошкенат принялся бранить дядю Макса, который, мол, сгноил такую превосходную сеть. Со злости он вырвал куст камыша и швырнул в воду. В эту минуту они увидели, как стянулось левое крыло. Генрих стоял как раз рядом. Ошкенат, загребая обеими руками, уже спешил к нему, а Генрих кричал от восторга: «Попалась! Попалась! Запуталась она, господин фон Ошкенат!» Они снова натянули сеть и все, что было при них, накинули на огромную рыбину. Должно быть, только теперь щука почуяла опасность и принялась рваться, бить хвостом, а они вытягивали сеть и накидывали ее на щуку. Потом Генрих вылез на берег, побежал вокруг озера и с другой стороны подплыл к лодке. Тем временем Ошкенат навалился всей своей тяжестью на сеть, не давая рыбе уйти. Когда они в конце концов доволокли рыбину до сарайчика на берегу, Ошкенат послал Генриха в барский дом за бутылкой коньяка и шоколадным жуком размером с цыпленка. И еще Генрих бегал на почту отправлять телеграмму старшему инспектору, чтобы тот немедленно приезжал из Кенигсберга. А Берте было приказано испечь четыре большущих пирога. «Ты как считаешь, успеет он сегодня приехать?» — спрашивал Ошкенат. Они развели костер и сидели на берегу — сушили одежду…

…— Да, уж это была щука, скажу я тебе, Леонид!

Солдат слушал рассказ мальчика, не сводя глаз с пробок, тихо раскачивавшихся рядом с плоскодонкой.

Потом они долго молчали. В конце концов солдат спросил:

— Товарищ, кто, по-твоему, будет фашист?

Генрих подумал о фрау Сагорайт, подумал и об отце Сабины, который, когда он выносил большую скрипку из деревни, сорвал с себя значок со свастикой. Подумал о Матулле, о Бернико. Подумал и о себе, и о своих приятелях, как они гордились форменной рубашкой гитлерюгенд, как громко распевали в строю.

— Об одном человеке я могу дать клятву, что он не был фашистом, Леонид. Это дедушка Комарек.

Ближе к вечеру они подплыли к домику рыбака. В нем все еще никто не жил, семья рыбака так и не вернулась. Тем временем отсюда унесли всю мебель, сняли двери с петель, выдрали рамы, а в одной комнатке даже выломали половые доски. Вокруг домика так сильно пахло сиренью, что даже трудно было дышать.

Они загнали лодку в камыши, чтобы с берега ее не было видно.

— И ты, значит, не знаешь, матушка, кто у нас в деревне большевик?!

Матушка Грипш, держа в поднятом фартуке красные стебли ревеня, зашла в дом.

— Я женщина старая, о политике знать ничего не хочу.

— Ладно, хоть и знать ничего не хочешь, а все равно — это неправильно.

— Ишь ты! Я и кайзера пережила, и этих демократов, и Гитлера. Ну, а теперь вы тут всем заправляете…

— Не веришь ты, значит, в большевиков?

Матушка Грипш высыпала красный ревень на стол, шаркая, подошла к кухонному шкафу и достала нож из ящика.

— Будь у меня сейчас ложка сахарного песку, я бы суп из ревеня сварила, а сахара нет, значит, ничего и не сваришь.

— Принесу тебе сахару. Поговорю с Мишкой и принесу.

Генрих любил забегать к старушке Грипш. Должно быть, так и у «бабушки» было, думал он. Она так же хлопотала у печи, и юбка на ней была такая же, с разноцветными заплатками.

— Поговорю я с Мишкой. А ты вот подумай, может, ты знаешь, кто тут был большевиком? Понимаешь, пропадаем мы совсем.

Каждый день прибывали новые беженцы, всем надо было есть, все хотели поскорей устроиться.

Генрих с Николаем объехали все поля — всюду сорняки, картошку никто не сажал.

— Ну сообрази ты: должен тут большевик быть! Мы точно знаем — должен!

Они сидели за столом и ели ревень. Старушка громко чавкала, и ее беззубый рот двигался так быстро, как Генрих еще никогда не видал.

— Никто и не говорил, что не было у нас коммунистов.

— Значит, был.

— В Испанию он уехал, — вдруг выпалила старушка. — Незачем ему было в Испанию ездить, проиграли они там войну.

— Убили его, матушка Грипш?

— Добрый он был человек. Только вот жену тут одну оставил, а сам в Испанию уехал.

— Убили его, матушка Грипш?