— Яша, не знаешь, сколько выдерживает человек не евши?
— Не знаю. Но вообще не дрейфь. Нам пожрать передадут… По трубе…
— А Кротову? — спросил Коля.
Старшему из осажденных — крепильщику Речкину — пошел шестой десяток. Он был отцом большого семейства и считался самым тихим человеком в своей бедовой бригаде. А Коле Барышникову только на прошлой неделе исполнилось двадцать. И он с важностью говорил: «Все: я уже третий десяток разменял». Яков Ларионов был орел. А Коваленко считался шахтером временным и самым никудышным — таким, что ребята даже имя его узнать не пожелали и звали просто по кличке «Адмирал». Ты, мол, моряк, красивый сам собою — по морям, по волнам, нынче здесь, а завтра там.
О чем они сейчас думали, эти разные люди? Честно говоря — о себе. И еще об одном человеке — о седьмом, о Кротове, которого никто из них не знал как следует… Все, что знали они о его шахте первая-бис, все невольно переваливали на этого Кротова. Выдержит? Не выдержит?
— Вот что — лампочки погасите, — сказал Ларионов. — Сгорят сразу все — будем сидеть в потемках.
Лампам осталось гореть только часов по шести-семи. А если погасить все, кроме одной, и потом зажигать их по очереди, тогда хватит почти на двое суток. Но какая же это печальная работа — лампы гасить! Огонек вдруг кажется как сама жизнь. Задуешь его — вот будто жизнь чью-то гасишь…
…Перемычку стали складывать из стоек. Много их валялось по обочинам штрека. Вздрагивая от прикосновения к холодному металлу, шахтеры снимали с вагонеток лесины. И в кромешной тьме, ориентируясь на зычный голос Женьки Кашина, таскали их к перемычке.
Там орудовали Женька, Ларионов и Павловский.
— Соломки бы — зазоры заткнуть! — вздохнул инженер. — А то вон какие щели — прорвется.
— Знал бы, соломки бы подстелил! — сказал Женька. — Ничего, откопают…
И Павловскому вдруг подумалось, что это у Женьки все-таки не хвастовство. И не легкомыслие щенячье. Это что-то совсем другое, какая-то уверенность в своем бессмертии или что-нибудь в этом роде…
А у самого Павловского такой веры не было. Он старый горняк — он достаточно ясно, до мельчайших подробностей, представляет себе, что с ними будет, когда пойдет плывун (а он пойдет, судя по всему). Павловский мысленно простился со смешной и милой сестрой Лилей — старой девушкой. Когда это произойдет, она переберется в Харьков к младшему брату, полковнику, и будет каждый апрель приезжать сюда и носить подснежники на его могилу, как носит сейчас на мамину.
Разделавшись таким образом с перспективами личными, он занялся общими делами. Потому что в смерть этих разных живых людей он уже поверить не мог.
— Тут что-то надо делать… — бормотал он под нос. — Как думаешь, Адмирал, который теперь час?
Коваленко сидел покачиваясь, обняв голову руками.
Он диковато взглянул на инженера.
— Наверно, уже семь?
— Не имеет значения.
— Представляешь, как они там с ума сходят, на воле! — сказал Павловский.
— Все равно не имеет значения.
— А что имеет значение?
— Ничего… — И вдруг, схватив инженера за плечо, страстно зашептал: — Как попали, товарищ Павловский! Как попали! Я еще не жил.
— Вставай! — сказал Павловский и швырнул недорубленный чурбак. — А вдруг мы живы останемся?.. — И каким-то фальцетом закричал: — Вставай сейчас же! Бери топор! Иди к Коле…
Коваленко не шелохнулся…
Павловский зажмурился и с размаху ударил его по уху:
— Встать! Встать, я говорю!
Коваленко поднялся, как во сне, и взял топор.
— Теперь иди… Коля, прими этого!
Ребята сооружали баррикаду, пригоняли лесину к лесине. Но перемычка получалась жалкая.