Снова удары по трубе. Один… два… три… — все считали вслух — четыре… пять… шесть… Потом долгая-долгая пауза (на этот раз она уже никак не могла быть случайной), и еще один удар — седьмой.
— Шестеро — живые. Один — покойник, — сказал кто-то.
Еще в пять часов утра все было хорошо. Начальник шахты Семен Ильич Драгунский, мучимый стариковской бессонницей, позвонил дежурному. Бодрым голосом хорошо выспавшегося человека тот отрапортовал:
— Все в порядке, ствол работает, участки благоденствуют!.. Спите дальше, ваше превосходительство, — посоветовал он на прощанье.
Семен Ильич улегся снова.
— Ваше превосходительство — вон какой титул! Приятный парень этот Синица. Остроумный.
А через десять минут — леденящий душу пронзительный звонок (о, начальник и по звонку умел отличить чрезвычайное от будничного). В трубке — задыхающийся голос Синицы:
— Завал, Семен Ильич!.. На третьем восточном… Люди попали, Семен Ильич!..
В шахтной конторе, в маленькой комнатке с табличкой: «Коммутатор. Вход воспрещен!», перепуганная Люся-телефонистка снова и снова чужим, деревянным голосом повторяла одни и те же грозные слова. Всем, кому следовало по «аварийной диспозиции», столько лет бесполезно пылившейся на стене, подавала она сейчас сигнал бедствия: горноспасателям, тресту, горкому партии, медицине, чтобы мчалась спасать; прокуратуре, чтобы ехала расследовать и карать; кладовщику, потому что в любую минуту мог потребоваться инструмент.
Квартира кладовщика не отвечала. Но шахтная телефонистка — это не городская телефонная барышня («Алло, алло, соединяю… извините, не отвечает»). Она обязана знать, где кого искать в ответственную минуту.
«Конечно, ночует, старый черт, у Пани», — сообразила она.
Люся подбежала к двери и крикнула уборщице:
— Андреевна, быстренько к Пане Мордасовой. Тащи сюда дядю Васю! Чтобы бегом бежал!
— Ладно, — сказала уборщица. — А я думала, он ее бросил.
Старуха с сожалением посмотрела на недомытый пол, по которому растеклись черные сверкающие лужи, швырнула тряпку в ведро и решительно вытерла руки о передник.
Надо очень любить людей, чтобы согласиться служить уборщицей на шахте. Каторжный труд — ежедневно скоблить и отмывать пол в нарядной, затоптанной угольными сапожищами; оттирать голубые стены, к которым так любят прислоняться усталые ребята в черных спецовках… Тяжко ко всему тому не иметь маленькой привилегии всех уборщиц — покричать на нарушителей чистоты или замахнуться тряпкой на начальство, топающее в калошах по свежевымытому полу.
Тут люди не носят калош. Черная грязь на их вечно мокрых сапогах не грязь, а уголь, ради которого они ходят в преисподнюю.
Словом, Андреевна понимала, что такое шахта. Она безропотно отправилась на другой конец поселка будить загулявшего кладовщика.
В коммутаторную, похрустывая пальцами, вбежал Синица.
— Всех обзвонила? — глядя как бы сквозь Люсю, спросил он и, не дожидаясь ответа, вздохнул — Ах, черная пятница!..
«Пятница»? Это слово бросило в жар. Как же она забыла! Ведь с полуночи уже пятница. И в эту пятницу, в ночную смену, на штрек должен был идти Женька. Они уже неделю были в ссоре, но еще тогда, когда все было хорошо, он говорил Люсе: в четверг, мол, последний денек гуляю, в пятницу, в ночь, запрягаться.
Она умоляюще поглядела на Синицу:
— Иван Петрович… Пожалуйста… Кто там попал? Женька Кашин не попал? Иван Петрович!
— Ах, господи, ничего я не знаю! — рассердился Синица. — Я же еще наверху!
Как не понять! Нет для горняка страшнее пытки, чем сидеть тут, когда в шахте беда.
— А Женька? Вы не помните случайно?
— Ты всех обзвонила?.. Что они не едут? Они уже должны быть здесь.
За окном провыла сирена горноспасательной машины. В нарядной загрохотали уверенные голоса. Синица рванулся из комнаты.
— Девушка, вы что там спите? — вернул Люсю к служебным обязанностям чей-то бас. — Давай, кто есть главный!
Из нарядной ответил уже сам начальник: