Не было таких богатств, такой техники, такой уймищи народа, каких пожалел бы послать Мосбасс на спасение семерых. Но плацдарм для наступления был мал невообразимо — там и нескольким людям негде было повернуться! Чтобы питать воздухом отбойные молотки, пришлось разыскивать самые маленькие компрессоры — других не смогли бы втиснуть.
И каждый шаг обещал опасности: а вдруг, пробиваясь в обход, потревожишь дремлющую лавину и она рванется в штрек; а вдруг, заложив шпур, задушишь газом осажденных; или, вытаскивая трубу из скважины, зальешь людей водой.
Как раз на запечатанный участок проходит с поверхности водоотливная скважина. Если вынуть или хотя бы немного приподнять находящуюся в ней трубу, к людям, запертым за завалом, хлынет чистый воздух.
Да… А если не воздух, а вода к ним хлынет?
Главный геолог комбината, знаток из знатоков, мучительно думал. А времени для раздумий не было. Каждая минута могла стать последней. Пусть подадут осажденным воздух, пусть доставят им питание и спирт, пусть, наконец, наладят телефонную связь — главная опасность все равно не исчезнет. Главная опасность-плывун, набирающий силы для нового, последнего рывка, от которого нет спасения.
Единственная надежда — скорость. Скорость, скорость!.. О ней думали в сырой темноте штрека, и в штабе горноспасателей, и в Туле, и в Москве, где предрассветные звонки уже подняли с постелей самых сведущих профессоров и практиков.
— Старшим на комбайн Селезнева. Он лучший Яшин друг. Он зубами грызть будет… — сказал механику Драгунский. — Хотя сейчас ему каждый — лучший друг.
Горноспасатели поднесли к завалу трубу с острой затычкой, похожей на пику. Цепь питания… «Ладога»!
«Ладогой» шахтеры назвали устройство, позволяющее перебрасывать по трубе к осажденным пищу и питье. Название это было дано в честь той, давней «Дороги жизни», проложенной по Ладожскому озеру во время блокады Ленинграда.
Словно игла в масло, вошла в сыроватый песок труба, заткнутая острой пробкой. Потом она пошла уже туже, и по ее тупому концу пришлось долго бить здоровенной лесиной.
Наконец пробили. Вот они уже тут — пакеты, обернутые целлофаном, длинные колбасы, круглые хлебцы, пузатые фляги. Все эти богатства, прицепленные к тросу, пойдут на ту сторону.
— Эге-гей!.. Там… на воле! — дикой радостью звенел в трубе этот крик. — Ого-го!..
Потом — другой голос:
— Товарищи! Как слышите нас?.. Товарищи!
— Слышим, ребята! Как вы там?
— Мы ничего… Мы в порядке… Товарищи, пробивайтесь на шестой. Там Кротов остался… Который с первой-бис… Пробивайтесь на шестой. А мы в порядке.
— Воды много?
— Была. Теперь почти нету… Портянки передайте… И пробивайтесь на шестой. Он там один.
— Учтите, ребята! — крикнул Драгунский. — Мы к вам с трех сторон…
К ним шли с трех сторон. У завала затарахтели пулеметные очереди отбойного молотка. С другого конца штрека двинулся сквозь сплошную угольную стену проходческий комбайн.
А на поверхности люди в брезентовых плащах возились у водоотливной скважины. Они прикидывали, как извлечь из нее трубу, уходящую глубоко под землю. Как раз на блокированный участок. Вытащат из скважины трубу — будет еще одна линия связи, прямо с поверхностью. Три тяжелых автокрана уже мчатся сюда с необычной для таких махин скоростью. Скоро они прибудут и вытащат трубу.
Но по узкой скважине все равно людей не вытянешь… Путь комбайна, идущего с тыла, тоже слишком долог. Остается обходной маневр. Но его нельзя вести сразу в две стороны — развернуться негде. Куда же пробиваться— на шестой штрек к Кротову или на третий восточный, к тем шестерым?
— Все-таки надо к шестерым, — откашлявшись, сказал командир горноспасателей. — Что вы на меня так смотрите?.. Там шестеро — тут один.
— Разве можно по арифметике!.. Эти все же связь имеют. И вшестером они. А он один.
— Если плывун не прорвет, то, конечно, они подождут. А прорвет — будет шесть покойников.
— Верьте мне, — шепотом сказал Драгунский (нельзя, чтобы такой разговор слышали). — Тот же один. И без еды…
— Я против! — громче, чем нужно, сказал Синица. — Я решительно возражаю! Есть выбор: шесть жизней или одна. Подумайте вы, какая ответственность, если погибнут шестеро!..
По положению, во время аварий вся полнота власти на шахте от начальника переходит к главному инженеру, к техническому руководителю.
Обязанности главного исполнял Синица. Но… Драгунский был Драгунский, двадцать лет назад поседевший от шахтных дел.
— В обход к шестому, к Кротову… — сказал он. — Что скажет трест?