— Я удивляюсь, Иван Акимыч… — заметил он, — как вы согласились идти к шестому? Вы же сами правильно доказали — нельзя идти, нельзя рисковать шестью жизнями ради одной. И вот на тебе, сдались, людей не пожалели!
— Занимайтесь своим делом! — невежливо буркнул усатый Иван Акимыч и, прихрамывая, отошел.
Ни к чему сейчас Гаврилюку вспоминать утренние разговоры…
Говоришь, людей жалеть надо? Правильно! Спасибо!
Гаврилюк машинально погладил рубец на виске — давнюю отметку, как говорится, «на добрую долгую память»…
…Это в тридцать седьмом году заработано. Молоденький Гаврилюк был тогда механиком на «Смолянке», в Донбассе.
Однажды сидел он себе в лаве, осматривал конвейер. Вдруг грохот адский. От забоя, крича, воя, размахивая лампочками, побежали люди. Страх в мгновение ока подхватил механика с места и покатил кубарем вниз. Лишь где-то у самых люков, у выхода на штрек, к спасению, догнал отчаянный вопль:
— Помоги-и-и!
И Гаврилюк почему-то остановился. И потом даже двинулся назад. Тело сразу отяжелело, как свинцом налилось, не хотело повиноваться…
А наверху снова грохнуло. И рядом затрещали стойки.
— Помоги-и-и! — кричал кто-то во тьме совсем близко.
Гаврилюк побежал… Позади него с кровли обрушилась плита и раскололась на тысячу острых осколков, ударивших по рукам, по щекам, по каске. Но он бежал. Вверх!
У засыпанной породой врубовки лежал человек. Гафиулин, старик татарин.
— Вставай — крикнул Гаврилюк. — Я помогу. Вставай!
Нога старика не поддавалась. Гаврилюк, напрягшись, подхватил его под руки и дернул:
Дикий, нечеловеческий крик. Все! Схвачено намертво! Пропал дед!
Деревянные стойки уже не трещали, а стонали, пели в последнем, безнадежном усилии…
— Руби! — крикнул мастер. — Руби ногу!
Еще секунда — и все рухнет…
Гаврилюк отшвырнул лампу, схватил валявшийся рядом топор и, зажмурившись, рубанул. Но, сдержанный жалостью, удар был слишком слаб.
— Руби, руби!
Он снова размахнулся и обрушил топор на живое… Мгновение спустя он уже волочил тяжелое, безжизненное тело мастера вниз, к штреку.
А позади, в том месте, где они только что были, с пушечным грохотом обвалилась порода.
Добравшись до штрека, Гаврилюк вместе со своей ношей рухнул на рельсы. Их подхватили на руки и бегом понесли к стволу…
Когда Гаврилюк пришел в себя, ему сказали, что мастер в лазарете. Заражения крови нет. Без ноги, однако жить будет. Спасен! И, между прочим, у него двое детей…
Но тем временем в больницу пригласили следователя и составили акт, что нога у потерпевшего не придавлена, а отрублена «острым орудием, предположительно топором»… И дело пошло в суд.
— Я сам пойду! Я им скажу! — кипятился татарин, узнав о суде. — Орден надо… а не судить.
— Лежи пока! — посоветовал врач. — Может, разберутся.
И разобрались…
— Мы не будем его судить! — сказал судья. — Он проявил активную жалость к человеку…